Толпа в фойе школы напоминала не то съезд ООН в условиях форс-мажора, не то кадры из старого «Аэропорта», где все герои уже знают, что самолет обречен.

Индусы в аккуратных рубашках, филиппинки, сбившиеся в стайки и щебечущие, как испуганные птички, сикхи с величественными чалмами и усами, которым позавидовал бы сам Дали, грустные китайцы, сжимающие папки с документами так, будто это последнее, что связывает их с прежней жизнью.

Молодые арабы в обтягивающих майках, демонстрирующие бицепсы, которых не было видно под зимней одеждой шесть месяцев в году. И чернокожие ребята — очень много, они были повсюду, громче всех смеялись, перебрасываясь фразами на непонятном мне французском с такими дивными, певучими интонациями, что это больше походило на песню.

«Зачем им французский? — мелькнула у меня предательская мысль. — Они же из Африки, там же официальный…» И тут же я мысленно себя одернула. Ах да, восемьсот долларов в месяц, всеобщий уравнитель. Деньги пахнут одинаково на любом языке, все примитивно.

Я нашла хвост очереди — он извивался, как агонизирующий удав, сделав два полных круга по фойе. Ощущение было сюрреалистичное: будто я встала в очередь за судьбой, и та выдавалась строго по талончикам, но двигалось все с канадской вежливой эффективностью.

Через пятнадцать минут у меня в руках был листок с номером аудитории и группой: A1-6. Мой первый шаг в новую жизнь был оформлен официально.

Ровно в 8:30 громко, по-школьному, прозвенел звонок. Из динамиков полилась быстрая, неразборчивая для меня французская речь. Толпа мягко, как одно большое желе, качнулась в сторону столовой. Я пошла за всеми, чувствуя себя винтиком в этом гигантском механизме адаптации.

Столовая поразила масштабом — настоящий концертный зал для ежедневной симфонии миграции. И тут мой взгляд наткнулся на знакомый островок — в самом конце зала, возле стены, стояло пианино, темно-коричневое, старинное, и явно струнное. Отлично, раз пианино есть, значит можно иногда играть.

Зал был поделен на семь рядов столов, и над каждым развевался флажок. Я прошлась взглядом по ним: Китай, США, Марокко (видимо, как представитель арабского мира), Испания… И тут я замерла.

Флаг России, бело-сине-красный.

«Как здесь? — ошарашенно подумала я. — А как же отмена русской культуры?» Но прагматичный внутренний голос тут же процедил: «Деньги, Валерия, деньги и логистика. Им плевать на вашу политику, им нужно, чтобы вы понимали инструкции».

У русского стола стоял человек с табличкой на родном, таком знакомом и вдруг таком опасном языке: «Я говорю по-русски».

Идея показалась мне адской. Если русский стол, то там логично, будут все русскоговорящие, и, конечно же, украинцы. Много украинцев. И я уже точно знала, что произойдет: они собьются в плотную группу, внутри которой немедленно начнется тот самый никому не понятный, горький и ядовитый мир обсуждений: кто виноват, что делать, и «ах, вы из Беларуси, скажите своему Лукашенко…», приправленный щедрой порцией матерщины. Нет. Этого я сейчас вынести не смогла бы, мне и своей войны с невидимостью и чувством потерянности хватало.

Я развернулась и твердыми шагами подошла к столу с британским флагом. Мой английский, отточенный музыкальным слухом почти до отсутствия акцента, становился моим щитом. Я встала рядом с парочкой филиппинок и индусом, который нервно перебирал четки.

Толпа, как и предсказывала логика, распалась на семь плотных шаров вокруг своих флагов. В микрофон снова зазвучала красивая, размеренная французская речь с паузами. А потом девушка с южным загаром и лицом итальянки перевела все на безупречный эталонный британский:

— Мы рады приветствовать вас… все общение только на французском… начало в 8:30, конец в 15:30… посещение — 96 %, опоздания не более 5 минут, дверь сразу закрывается… уважение к границам друг друга — основа…

«Ого, — подумала я, — серьезнее, чем в консерватории». Там хоть можно было отпроситься на конкурс, а здесь прямо никаких «но».

— Ваши преподаватели по группам… Удачи.

Я выдохнула и пошла на поиски. Кто здесь кто вообще? Учителя по внешнему виду ничем не отличались от нас, студентов.

Решила спросить огромного мужчину рядом, где группа А1-6. Он внимательно посмотрел и сказал, что не знает. Ясно, такой же новенький, как и мы все. Я повернулась к его соседу, может он подскажет? Точно, он закивал, схватил за локоть и под конвоем довел до нужной мне пары учителей.

Ага, вот они какие — молодая девушка с улыбкой до ушей и мужчина средних лет в клетчатой рубашке, с цепью на шее и массивным кожаным браслетом на запястье. Он держал в руках табличку А1-6.

К нам уже подтягивались остальные, и почти сразу я услышала родную речь. Ко мне обратилась женщина лет сорока с усталым, но живым лицом:

— Вы же украинка? Не слышали, когда они будут платить нам? А то я ничего не поняла на их французском.

Ох, нет, только не это. Прямо сейчас не это.

Желание ответить на русском вне дома было физическим — сжало в груди. Скучала по этим интонациям, по этой практичной, грубоватой теплоте.

Но это была ловушка, я прямо нутром ощутила, что русский язык — это клеймо и шлюз для вопросов, на которые у меня нет ответов.

Я замерла на долю секунды, потом повернулась к ней всем корпусом и сказала четко, на своем безакцентном английском:

— I'm sorry, I don't know what to tell you. (Извините, не знаю, что сказать)

Я знала, что сказать, но я не сказала.

Украинка рассеянно кивнула без обиды, и отошла к своим. «Своих» было больше половины группы.

Девушка-учитель осмотрела нас, что-то сказала своему напарнику, и они пошли, махнув нам рукой: «Пойдемте за нами».

Мы прошли по узкому коридору, по обоим сторонам которого находились аудитории с партами. Мужчина свернул в одну из них, с номером 4, которая была в виде смешного человечка.

Мы расселись и понеслось — русская речь вперемешку с украинской заполнила маленькую аудиторию. Любое замечание девушки-преподавателя кто-то тут же переводил на украинский, сопровождая своими комментариями, смешками, перешептываниями.

Учебный процесс был напрочь забыт, какое там. Это было похоже на клуб по интересам в условиях глубокого культурного и политического похмелья. Рабочей атмосферы не было и в помине.

План созрел мгновенно, кристально ясно — бежать. Узнать, как перейти в другую группу и сделать это прямо сейчас.

Пока шло объяснение алфавита (я знала его со школы), я втихаря открыла разговорник и нашла несколько ключевых фраз: «У меня есть муж и трое детей». «Я музыкант». «Сегодня хорошая погода». Вызубрила их за двадцать минут, повторяя как мантру.

Акцент — плевать, главное — вырваться из этой трясины, где учат не французскому, а старой, бесконечно утомившей всех ненависти.

На перемене, после первой пары, девушка-учитель куда-то исчезла. У доски остался мужчина с браслетом — вот он, шанс.

Я подошла к нему, сделала глубокий вдох и выдала все свои заготовленные фразы, добавив жестами и своей самой уверенной улыбкой, что алфавит мне знаком и мне скучно.

Он внимательно посмотрел на меня, задал пару элементарных вопросов — ровно те, что я выучила! — и кивнул.

— Да, ваш уровень, возможно, выше. Вы можете попробовать группу к Ги и Мари. Аудитория 27, второй этаж. Можете идти прямо сейчас, мы внесем изменения в списки позже.

«Боже, помилуй, идеально, все идет слишком идеально».

Я быстрыми движениями собрала свои вещи в рюкзак, а со спины донеслось сдавленное шипение, обращенное в космос: «…вот же сволочь… убийца… да шоб ему гореть в аду…»

Я не обернулась. Эти слова физически ощущались как плевок в спину, но они только придали скорости моим ногам. Я буквально вылетела из аудитории, хлопнув дверью, и побежала по лестнице на второй этаж.

Прочь от войны, в которой я не участвовала, но вину за которую мне вручали ежедневно, просто по факту рождения в Беларуси и знания русского языка.

Мне была нужна ни эта политика, ни эти глупые проклятия. Зачем обсуждать ненависть в языковой школе? Я пришла сюда за своими триста шестьюдесятью часами тишины или на худой конец, просто французского.

Аудитория 27. Я остановилась у двери, отдышалась, поправила волосы, а за дверью был слышен ровный, спокойный мужской голос, что-то объясняющий на четком, медленном французском. Я взялась за ручку.