Суббота началась вполне обычно: Софи пришла на кухню в пижаме и забралась ко мне на колени.

— Мама, можно тебя обнять?

Все в ее стиле, но сегодня она добавила:

— У меня что-то скребёт внутри горла.

Я посмотрела — горло немного красное, пощупала лоб — тёплый, но не горячий. Ну что делать, обняла её, мы покачались вместе.

— Лапочка, немного там красное, давай сделаю тебе травяной чай с мёдом? Хочешь?

Она кивнула.

Дети вечно болеют по выходным, закон подлости, ровно такой же, как и тот, что моему мужу Георгию именно сегодня назначили дату сдачи его проекта. Аврал, и когда он приедет — неизвестно. Конечно, стандартно.

К обеду Софи стала вялая. Смотрела мультики и кашляла как-то странно, с переливами, и каждый раз всё более лающе. Я просила её полоскать горло, брызгала спреем и каждые два часа ставила градусник: 37.5, 37.9, 38.4.

Дома никого не было ибо Марк ещё с пятницы уехал с друзьями и их родителями в шале — горное озеро, ёлки, барбекю. Кажется, в его возрасте пятнадцать неполных лет у меня из этого разнообразия были только ёлки.

Старший Ваня уже часа три как ушёл готовиться в библиотеку. Сказал: буду сидеть до закрытия, много проектов и доклад про вымирание коал. Зачем канадцу писать доклад о вымирании коал я так и не поняла, но надо, так надо.

А Софи продолжала кашлять, и в какой-то момент она просто выдохнула из себя весь воздух. Начала трясти головой, но вдоха больше не было. Я сорвалась с места, подлетела к ней — ее глаза стали огромные, она судорожно пыталась сделать вдох, но никак. Я хлопала ее по спине, трясла, дула в лицо, вообще не понимая, что с ней? Подавилась? Что — то вдохнула не то? Я быстро повернула ее спиной к себе и двумя кулаками надавила ей под ребра. Софи дернулась, резко вдохнула и тут же расплакалась, явно испугавшись моих тычков.

Да что же это такое сегодня?!

В четыре часа позвонила Мена.

— Вал, я только из Оттавы выезжаю! — её голос был весёлым и запыхавшимся одновременно. — Интервью прошло отлично, но тут такие пробки — жесть. Извини, в девять я физически не буду в Монреале, не получится. Езжай сама, потом расскажешь, как там всё.

Конечно, именно так всё и должно быть.

Я посмотрела на дочь, которая вовсю капризничала у телевизора, и выдохнула:

— Да ладно… У меня тут тоже…

— Как всегда, сейчас сдохнет телефон, — пробормотала Мена и ее речь ускорилась — Ты иди, хоть кто-то должен этот подарок использовать, а то…

Дальше я услышала пустоту.

Я нажала на кнопку отбоя и подумала: интересно, кто из нас двоих сейчас в большем тупике?

В половине пятого я позвонила по 811 телефонному доктору. Женский голос на том конце попросила поднести телефон к ребёнку.

Она секунд десять слушала кашель, не больше.

— Это звучит как коклюш, — сказала она ровно. — Считайте время, пока она не дышит и когда будет больше пяти секунд — езжайте в клинику, но не в общую больницу, чтобы не заражать других. Найдите клинику с педиатром.

К шести вечера температура была уже 39.1.

Я носила ей пить, смачивала салфетки и надеялась на чудо. Какое? Не знаю, может, что кашель кончится, или Ваня вернётся раньше и посидит с сестрой, да что угодно.

Но нет.

Кашель стал лающим, приступообразным. Софи сидела на кровати, красная, мокрая, с широко открытыми глазами, и снова не могла вдохнуть. Я держала её за руку и считала секунды между приступами. 2–3 — 5, а потом через короткое время сразу 9

Нет, больше ждать нельзя, чуда не произойдёт.

19:45.

В прихожей на столе лежал билет, этот тупой золотой ободок, глянцевая бумага. «Orchestre Symphonique de Montréal. Tchaikovsky. Salle Wilfrid-Pelletier. Samedi, 21h.»

Я сунула его в карман куртки. Зачем? Не знаю. Доказательство, что я вообще собиралась куда-то идти в этой жизни и одновременно, самая бесполезная вещь на свете.

За время поездки паузы между вдохами увеличились до 12 секунд, и в последний раз её губы стали синюшные, вокруг рта медленно образовывалась эта сизая маска… Проклятые дороги! Хоть бы кто залатал их, наконец!

Именно последняя внезапная дыра на дороге спровоцировала приступ этого выворачивающего кашля.

Объезд.

Оранжевые конусы и ромбовидные знаки, перекрывающие дорогу, уже стали частью ландшафта Монреаля. В любую пору года этот вечный ремонт дорог, соль и снег — два ингредиента для превращения асфальта в дырявое решето.

Софи снова захрипела, надо быстрее. Я свернула на боковую дорогу и резко нажала на тормоз, увидев очередной знак «Объезд». И здесь тоже самое, но хоть пробка поменьше, поэтому пристроились сбоку.

Машина двигалась медленно. Я одной рукой совала Софи термокружку с чабрецом, а второй не отпускала руль ни на минуту и молила Бога, чтобы мы только успели.

Мы прибыли в клинику в 21:03. Именно сейчас я должна была быть в блестящем чёрном платье с открытыми плечами в Bell Opera и смотреть, как оркестр настраивает инструменты.

В холле все стулья были заняты. Какой-то мужчина читал прямо на полу на расстеленной куртке, две молодые мамы с грудничками тоже пристроились там же, а сверху, на экране в полстены гремел японский мультик с французскими субтитрами и кошмарной озвучкой. Кто-то надсадно кашлял, дети ревели. Мы сели на пол в самом углу, подальше от всех, чтобы «никого не заражать».

Через десять минут медсестра вызвала нас.

Измерила температуру, засунув градусник в ухо Софи и как-то очень быстро вытащила, даже не дождавшись пиликания термометра — 39.7. Потом она послушала кашель, молча выдала мензурку с тайленолом — этим универсальным лекарство от всех канадских болезней, вроде парацетамола и сказала ждать. Есть, мол, более срочные пациенты, которым ещё хуже.

Я молча пошла обратно, ведя за руку синюшную Софи. Картина «Как умирают в канадской клинике» сама просилась на холст. Ладно, ждём, чего уж там.

Электронный таймер сверху показывал время ожидания: 3 часа 26 минут, и минуты постоянно увеличивались.

Нас вызвали часа через два, даже раньше времени, видимо, кашель всё же убедил их в срочности. Дочь посадили на кушетку, дали ингаляцию, а она, подышав минут пять, тут же уснула, уткнувшись носом мне в бок.

А я сидела и смотрела на часы. 23:34. Концерт давно окончился, оркестр уже отыграл два отделения, красный занавес тяжело опустился на сцену.

Нащупала в кармане билет, тёплый от тела.

«Интересно, на каком месте мы должны были сидеть? Наверное, хорошие места, Ги не стал бы давать плохие».

Я посмотрела на спящую дочь, потом на капельницу, которая тихо капала рядом.

И поняла одну простую вещь. Жизнь не спрашивает твои планы на вечер, она просто приходит — с температурой под сорок, с лающим кашлем, с субботним вечером, который ты должна была провести в лучшем платье, а проводишь в пластиковом кресле клиники.

В 00:12 нам сказали, что можно ехать домой. Ингаляции при приступах, пить тайленол и через три недели — на приём. Что?! Я даже переспросила:

— Через три недели? Не завтра?

— Коклюш лечится три недели. В клинике мест нет, лечитесь дома, но если станет хуже — приходите по общей очереди.

Нет уж. Спасибо бесплатной канадской медицине, светоче для других стран, как сказал бы Аарон.

Мы как-нибудь сами уже.

Я с тоской вспомнила родную Беларусь, страну под всеми возможными международными санкциями, это тоталитарное государство. Там бы ребёнка с температурой сорок и ночью точно бы оставили в больнице минимум на неделю бесплатно. Да ещё и в отдельном боксе под круглосуточным присмотром врачей с процедурами и трёхразовой едой, а здесь — пожалуйста, ингалятор и домой.

Всем бы такой тоталитаризм. Ну что же, ладно, значит домой.

Доехали, почему-то, быстро, по извечному закону подлости. Софи разделась, помыла руки и сразу свалилась на диван, поставив рядом новенький ингалятор. Я села около ее головы, ногой нащупала что-то под диваном. Глянула туда — Ванина сумка, значит, закончил про своих коал, пришёл и уже спит.

Пошла на кухню, к чайнику ибо захотелось просто выпить воды.

На столе были крошки от сыра моцарелла, колбаса и чесночные лепёшки — всё вперемешку — ясно все, поел и завалился спать, ничего не убрав. Я на автомате переложила продукты в холодильник, протерла столешницу и вернулась к Софии. Она спала, страшно хрипя при каждом вдохе, но спала.

Села рядом и долго вспоминала, зачем вообще шла на кухню.

Не важно уже.

В прострации уставилась в потолок, почему-то вспомнив Мену. Интересно, она получила эту свою работу? Будет теперь ездить на интервью, оставлять детей, надеяться? А Ги? Точно же спросит, понравилось ли выступление, а я что?

И вообще, чтобы иммигранту пойти на концерт в субботу, ему нужен не столько билет, сколько няня, чтобы посидеть с больными детьми.

Я закрыла глаза.

Чайковский подождёт, как всегда. Только вот так беспомощно ждать и надеяться — самая страшная работа из всех возможных.