Осталось 3 дня до финального экзамена. Мы уже закончили изучать тему «Спорт» и только практиковались. Работали в парах: один должен был описать вид спорта жестами, пантомимой, а другой — отгадать и назвать. Нудноватое, но необходимое упражнение.

Мы с Джейкобом быстро освоили базовый уровень и решили его усложнить, вплетя в спортивную пантомиму ещё и тему одежды. «Ты носишь джемпер, я ношу кроссовки», — и так далее.

Джейкоб сегодня был блестящ — в прямом смысле. На нём была яркая, почти неоново-салатовая майка, сплошь расшитая мелкими пайетками. При каждом его движении, каждом повороте корпуса она вспыхивала сотнями бликов. Это было немыслимо, вызывающе и прекрасно. Я не могла оторвать глаз, просто физически не могла, как от живой, световой инсталляции.

— Спортивная майка для тенниса! — ткнула я пальцем в его сверкающую грудь.

Он кивнул, его лицо расплылось в широкой улыбке. Потом он дотронулся до моего длинного шёлкового шарфа, обмотанного вокруг шеи.

— Шарф. Тёплый шарф для лыж, — сказал он серьёзно, но в глазах прыгали искорки.

Это было смешно. Абсурдно. Мы, двое взрослых людей, тыкали друг в друга, как первоклассники, проговаривая названия предметов одежды, а между нами сверкала эта дурацкая, прекрасная майка, делая наш уголок класса самым ярким пятном во Вселенной.

Потом мы перешли к спортивному снаряжению. Мяч, клюшка, ракетка.

И вот Джейкоб решил изобразить бокс. Он встал в стойку и буквально превратился в боксёра. Его тело напряглось, плечи округлились, подбородок ушёл вниз, кулаки сомкнулись у лица. Он сделал несколько коротких, отточенных шагов-подергиваний, имитируя работу ног, а затем — серию призрачных ударов: джеб, кросс, хук. Воздух свистел, рассекаемый его кулаками.

Это было анатомически убедительно, энергетически заряжено и чертовски сексуально.

Задние парты, наблюдавшие за нашей усложнённой игрой, сначала затихли, а потом рассмеялись и тут же включились, начав кричать подсказки.

В этот самый момент, когда Джейкоб замер в боксёрской стойке, сверкая пайетками и демонстрируя идеальную форму, к нашей парте подошёл Ги.

Он остановился, и его огромная тень накрыла нас обоих. Джекоб опустился на стул, вытирая лоб, и на секунду мне показалось — он не знает, куда деть свои плечи, свои руки, своё тело, которое только что было таким красивым.

Ги внимательно посмотрел на меня, потом сразу же на Джейкоба.

И уже откровенно, не отрываясь, смотрел на его тело. Тягучий взгляд был прикован к плечам, к рельефу на груди, проступающему даже через блестящую ткань, к жилам на смуглых, сильных руках.

— Можешь встать? — тихо сказал Ги, словно констатируя факт.

Джейкоб послушно встал, вытянувшись почти в струнку. Он был высок, но Ги, шире и массивнее, всё равно доминировал. Возрастом, тяжестью и этим полным правом стоять здесь и оценивать.

И тогда Ги произнёс. Его голос был низким, ровным, но в нём проступила какая-то странная тоскливая нота.

— Такой красивый, прямо картинка. Пользуешься вниманием у женщин, да?

Тишина в нашем уголке стала густой, даже пожилой китаец у доски обернулся, замерев с поднятым маркером.

А Джекоб растерянно моргнул, его уверенность, такая несокрушимая в роли боксёра, куда-то резко испарилась. Сейчас он был просто смущённым парнем, которого неожиданно выставили на всеобщее обозрение.

— Ну… наверное, — пробормотал он, глядя куда-то мимо Ги.

Тот кивнул, не отводя взгляда. Его собственное тело, мощное, но обременённое лишними килограммами и годами, казалось, стало ещё тяжелее от этого сравнения.

— Видишь, как, — продолжил Ги, и теперь в его голосе уже не скрывалась зависть. Грубая, тоскливая, почти отчаянная зависть мужчины, смотрящего на недостижимый идеал. — И спортом занимаешься, и весишь в норме. Эталон мужчины, правда же?

Джейкоб молчал, он не мог ответить или не хотел.

— Какой молодец, — тихо сказал Ги и начал мощно хлопать его по плечам. Так гулко. Один, второй, третий, вроде негромко, но в тишине класса эти хлопки звучали как выстрелы.

Я сидела, вжавшись в стул, чувствуя, как бешеные вибрации от этой сцены бросают меня то в жар, то в холод.

Это было невыносимо неловко.

Унизительно для Джейкоба, жалко для Ги.

И как-то, по-животному, мощно и откровенно.

Джейкоб не знал, куда деть руки, этот свой «нормальный» вес и мышцы, внезапно ставшие обвинением. Он просто стоял, надеясь, видимо, провалиться сквозь парты.

А Ги, будто спохватившись, что выпустил на волю что-то невыносимо личное, резко выдохнул. Обвёл глазами класс, и его секунду назад такое живое лицо медленно накрылось привычной маской. Голос стал формальным, учительским.

— Ну, так что? Какие виды спорта у тебя любимые? Бокс?

Джейкоб ответил что-то про занятия боксом с 10 лет, потом сразу сел, уставившись в учебник и замер.

Урок потёк дальше, но что-то в нём сломалось. Воздух стал тяжёлым.

Я видела, как Джейкоб, немного придя в себя, тихо встал и вышел из комнаты. Он ощутил это. И сам первый ушёл.

Ги отошёл к доске, но не смог удержаться — снова метнул короткий, острый взгляд в мою сторону. Я пыталась прочитать там хоть намек на извинение, на стыд. Нет, ничего похожего не было и в помине. Зато ясно читалась эта напряжённость, такая почти хищная проверка: «Ты видела?»

Он подошёл ко мне, посмотрел мои записи, взял ручку и что-то аккуратно исправил. Его мягкий голос сказал:

— Валерия, этот текст прекрасный. Ты творчески проработала задание. Видишь, у тебя отлично получается, когда тебя никто не отвлекает.

Я решила придержать «спасибо». Нет, не сейчас точно, и коротко кивнула в ответ.

Ги постоял ещё немного и отошёл.

Я посмотрела в окно. Там мела пурга, и капли дождя, замерзая в полёте, бились в стекло тупыми ледяными гвоздями. Этот упорный стук прямо резонировал с этой странной сценой.

«Как необычно всё… Вчера Катерина, сегодня Джейкоб. Мы играли, учили слова, было весело, что не так? Ну да, он сверкал своей дурацкой майкой, и что? В Канаде каждый ходит в чём хочет. Личные границы священны. А он…»

Я смотрела в окно, физически ощущая волну странных вибраций — то ли тоски, то ли злобы.

Двухметровый марокканец Али в лёгкой тенниске тихо вышел из класса. Бесшумно прикрыл дверь.

Испанцы, один за другим, тоже просочились между рядами и вышли. Вернулись в джемперах. Их обычно живые движения стали скованными, к своим местам они шли так, чтобы остаться незамеченными.

А через пару минут тихо зашёл и Али — в ветровке и шарфе. Сел, не поднимая глаз.

«Что это всё? Ребята резко замёрзли? Или просто опасаются стать ещё одной живой мишенью для этого странного внимания?»

И тут до меня дошло. Невидимость, мимикрия, именно здесь, в Канаде. То, почему я сама давно не крашу волосы и резко полюбила чёрно-серый цвет. Каждый их надетый свитер, каждая застёгнутая ветровка были их щитом.

Единственная защита, доступная нам здесь, людям без паспорта и права на ошибку, — это раствориться, стать серым камнем и перестать сверкать.

Последним в класс просочился Джейк. Он вернулся в чёрной ветровке на молнии, в шерстяной шапочке, полностью пряча свои великолепные дреды и всю остальную красоту.

Я улыбнулась ему поддерживающе, тронула за руку. Джекоб накрыл мою ладонь своей чёрной лапищей — и только сев на место, показал два пальца в форме «V». Ага, молодец, не принял это на свой счёт.

«И всё-таки… Почему именно мой танзаниец? Тихий, спокойный. Почему не яркий Эрик, не Рафаэль? Не этот высокий красавец Али? Они же тоже сегодня были одеты весьма откровенно. И вели себя живее. Это всё выглядело как… ревность?

Ну конечно! Канада… Джейкоб сидел со мной, и мы играли, такие расслабленные, что редко для иммигрантов. Мы смеялись легко, тыкая друг в друга пальцами, а по здешним меркам — это ведь полноценный флирт.

Вчера Ги уничтожил докучающую ему ученицу. Сегодня — отогнал от меня потенциального ухажёра.

«Может, он правда беспокоился за мою учёбу?» — мысль мелькнула и погасла. Учёба, конечно. Просто очередная причина, чтобы подойти и всё.

Ну понравился человек, что плохого? Мог бы просто спросить после уроков, как день. Или какие планы на выходные, любые социально приемлемые Канадой вопросы, так нет же.

Начал эти игры. Пятидесятилетний мужчина играет в эти тупые подростковые драмы с женщиной, которой 43. Внимание, смена тона, взгляды эти… И молчит как дубина, что, боится, что я обвиню его в сексуальном харассменте? А путать имена пять недель — не боится?

Даже простого человеческого нет, за пять недель — тотальный ноль.

А этот ритуал был выверен с тщательностью ревнивца, устраняющего соперника.

Абсурд».

Меня вдруг стало тошнить. Без предупреждения, без звука, волна тошноты подкатила к горлу, холодная и липкая.

Я тихо, стараясь не привлекать внимания, выскользнула в коридор. Прислонилась к прохладной стене у подоконника, с трудом открыла тяжёлую раму. Ледяной апрельский воздух ворвался внутрь, ударив в лицо. Я глотала его, пытаясь прогнать дурноту.

«Какой же он… странный», — пронеслось в голове, пока я ловила ртом воздух.

Та откровенность была пугающей в своей неприкрытой правде чувств. Мощь, внезапно вырвавшаяся наружу и тут же спрятанная обратно под формальности. Эти его взгляды. И тайна — какая страшная, уязвимая тайна скрывалась за этой уверенной, учительской маской?

Я закрыла окно, отряхнулась, нужно было возвращаться в класс.

Не глаголы и не названия видов спорта запомнились мне с того урока, а это: двадцать килограммов немой, тоскливой зависти, вывалившиеся посреди французского.

И сверкающая, нелепо-прекрасная майка на теле человека, который вдруг почувствовал себя виноватым просто за то, что он молод и красив.