Следующий день с утра пораньше начался с драмы.

Катерина за последние две недели преобразилась капитально. Волосы лежали блестящими волнами, макияж безупречный, а вместо джинсов и майки — твидовые пиджаки с мини-юбками и изящные каблучки.

Глядя на неё, я ловила себя на мысли: «Вот видишь, Лера? Женщина за собой ухаживает. А у тебя что? Волосы — „соль с перцем“, как у породистых собак. Ноль косметики».

Ну и ладно. Зачем? Только этого странного канадского внимания сейчас и не хватало мне для полного иммигрантского счастья.

Мысли текли лениво, фоном.

И вот Ги, после объяснения новой темы, снова обратился к Катерине. Уже третий раз за урок назвал её Валерией.

— Валерия, можешь повторить правило?

Я наблюдала. Пять недель. Каждый день вот это. Кто выдержит?

И Катерина взорвалась. Недовольно, на весь класс, громко:

— Да я Катерина! Вот моя табличка! Я её уже жирно написала, чтобы вы видели!

Испанцы прыснули от смущённого смеха. Китаец покачал головой. Наша всегда спокойная шведка подняла голову и задумчиво глядела на Ги.

А он так деланно постучал себя по лбу: дескать, опять забыл.

Катерину уже несло, ибо это копилось слишком долго.

— Почему вы путаете меня именно с Валерией? Только с ней! Уже пять недель подряд! Может, вам сдать анализы? Если у вас такие проблемы с памятью!

Класс начал смеяться. Всё это выглядело нелепо. На первый взгляд казалось: что так эмоционально обвинять учителя? Забыл имя — бывает.

Я изо всех сил пялилась в стену, на глаголы «быть», вслушиваясь, а внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. Ждала, что Ги притушит. Извинится, скажет что-то вроде: «Большая нагрузка, много работы…» — не знаю, что угодно.

Но он поступил иначе.

Глядя куда-то в стену, Ги медленно прохаживался по классу, собирая разбросанные на полу бумажные листочки.

И сказал спокойно, почти мечтательно:

— О, да, может, действительно проблемы с памятью… Вы полностью правы.

Он посмотрел на Катерину с лёгкой улыбкой, странной после её эмоционального выпада.

А она уже почти плакала от бессилия, от этой непробиваемой стены вежливого, холодного, канадского издевательства.

Группа почему-то решила снова посмеяться, наверное, дурной пример Жереми оказался заразительным. Но смех был нервным, визгливым и тоже странным.

Катерину хватило на последний выстрел:

— Если у вас такие масштабные проблемы, вы… вы должны работать над этим!

В её голосе прозвучало что-то отчаянное, почти мольба: «Признай же, что ты играешь! Прекрати это!»

Ги с полным контролем, с какой-то расслабленной, даже наглой отстранённостью, ответил, кивая:

— Да-да, конечно, вы правы. Обязательно займусь. Спасибо, что указали на мой недостаток. Это важно.

Его тон был таким сладким, что от него физически тошнило.

И в этот момент его взгляд — расслабленный, игривый, уверенный в своей полной власти — метнулся ко мне. Не случайно. Точно, как выстрел.

Нет.

Это вообще не проблемы с памятью.

Я продолжала упорно смотреть в стену, потом перевела взгляд в окно, делая вид, что меня нет. Но краем глаза видела: он наслаждался. Впитывал эту сцену по каплям, жмурясь от удовольствия, как мартовский кот на солнце.

«Почему именно Катерина?» — билось в висках. Она была… проста. Ясна. Искренна. И она правда старалась — эти волосы, этот макияж, эти юбки.

Я перевела взгляд на неё. Она сидела, вцепившись в ручку, и смотрела в стол. Красные пятна на шее и её дёргающаяся нога под партой.

Это такое наказание за её «спасибо» Жереми? Или демонстрация новой иерархии? Или… жертва, принесённая, чтобы возвести на пьедестал другую?

Ги продолжал ходить по классу, собирая вещи и что-то рассказывая попутно.

И теперь уже постоянно, почти неприлично часто, он косился на меня. Взгляды были хитрыми, игривыми, полными какого-то жуткого секрета, который знали только мы двое.

Он проверял: «Видишь? Понимаешь, для кого всё это?»

Поклонение. Абсолютное. У меня перехватило дыхание. Это завораживало и одновременно стало страшно. И вдруг я поняла: никогда в жизни у меня не было такого мощного трона. Никогда и ни с кем…

Ги внезапно повернулся к классу.

— Так. Достаточно теории о моей памяти. Попрактикуем письмо. Марк, Эйвон — к доске, пожалуйста.

Написал фразу: «Парк находится недалеко от моего дома». И попросил дописать продолжение.

Ребята писали долго и старательно: «Там есть детская площадка и велодорожки». «Я часто бегаю там по утрам».

Ги кивнул, мы похлопали. Урок возвращался в безопасное, предсказуемое русло. А Катерина, красная от унижения, всё ещё смотрела в стол.

И тогда взгляд Ги упал на меня.

— Валерия. Попробуй ты. Только… — он сделал едва заметную паузу, — …постарайся избежать велодорожек и утренних пробежек. Они сегодня популярны.

Я встала. В голове была пустота и холодный гнев. Зачем он это вытворяет? На глазах у всех делает меня королевой. Особенной. Для чего?.. Чтобы потом сбросить? И вот так при всех насладиться моим падением?

Подойдя к доске, я взяла маркер. «Парк находится недалеко от моего дома…»

Что писать?

Надо что-то придумать такое, чего точно не будет нигде, этакий сюр, пусть все посмеются надо мной. Пусть он скажет, что это нереалистично, что я фантазёрка с розовыми очками — уж лучше так, чем эта идиотская корона.

И я написала, почти не думая: «…и там всегда играет маленький человек на банджо в зелёной шляпе».

В классе кто-то фыркнул. Марина? Китаец Ли Вэй тоже издал звук. Отлично!

Я в упор смотрела на Ги — ну давай, смейся, скажи, что королева оказалась сказочницей.

Но он, кажется, один не поддался этой волне смеха. Он начал говорить чётко:

— «Маленький человек на банджо в зелёной шляпе»… — он повторил это медленно. — Имеется в виду парк Жан-Драпо, верно? Да, всё так.

В классе наступила тишина. Смешки срезало на корню моментально.

А потом Ги резко шагнул к доске. Я инстинктивно отпрянула, наткнувшись на край стола. Он уже стоял там, где только что была я — так близко, что я почувствовала запах кофе и чего-то тёплого, мужского. Взял маркер. Посмотрел на меня.

— Ты позволишь одну маленькую поправку?

Я кивнула. Его рука провела жирную линию через слово «маленький». И сверху, тем же уверенным почерком, он вывел: «большой».

Потом повернулся к классу, и его голос приобрёл лёгкий, тот самый экскурсоводческий тон:

— Он высокого роста, на самом деле. Но если смотреть на него с главной террасы или из-под арки у входа — а оттуда открывается лучший вид на лужайку, где он обычно играет, — то из-за перспективы он действительно кажется маленьким. Очень точное образное наблюдение.

И так же стремительно, не глядя на меня, он отступил назад. Расстояние между нами снова стало публичным, учительским.

Я молча дошла до своего места. Села. Ноги дрожали страшно, но я их прижала к ножке стула. Прямо как на концерте, на который тебя выперли, чтобы закрыть чьё-то внезапное отсутствие.

А Ги, повернувшись к Катерине, сказал:

— Теперь попробуй ты, Валерия.

…Он что, совсем спятил? Что он творит?! Или это такой изощрённый способ добить Катерину, называя её моим именем в ответ на её же просьбу?

Класс замер на мгновение, а потом резко зашумел. Мена подскочила, явно собираясь что-то сказать, но испанка схватила её за руку и с силой потянула вниз: молчи. Ли Вэй, китаец, перестал писать и поднял глаза от тетради. Он смотрел на Катерину, потом на меня с тихим ужасом.

Лора, наша невозмутимая отличница, сразу уткнулась в учебник. А мой сосед, танзаниец Джейкоб, замер с открытым ртом, потом коротко выдохнул:

— Уоу. Дерьмо.

На него сразу зашикали.

Катерина же медленно поднялась. Её стул противно скрипел по полу, она не придерживала его, ей всё равно.

Она смотрела на Ги с вызовом, так, будто хочет прожечь в нём дыру этим взглядом отвергнутой женщины. А потом — на меня.

Я увидела это лицо, растерянное и немного злое. «Ну чем ты лучше меня?» — спрашивали её глаза. «Я сделала всё, что положено: ухаживала за собой, была весёлой, заметной. А выбрали — вот это, седое с косой, которое сидит в углу и хочет быть невидимой».

Я поперхнулась. Уперлась взглядом в какую-то схему на доске. Это было странно — вот так внезапно оказаться в центре чужого треугольника.

— То же мне, — выдохнула Катерина по-русски, — нашлась королева.

И уже тише, почти себе под нос:

— С таким-то учителем…

Класс с напряжением смотрел на меня. Взгляды больше двадцати человек сфокусировались в лазерный луч, ожидая почему-то именно моей реакции.

Ги тоже молча смотрел. И тоже на меня.

«Ах, вот как… И ты туда же?»

Я встала. Надела строгое выражение лица и полное спокойствие.

— Учитель переутомился, — сказала я отстранённо и холодно, будто ставя окончательный диагноз всей этой странно заряженной истории.

Да, на английском. И продолжила так же холодно и без улыбки.

— Конец сессии, бывает. Абсолютно нормально. Я сама учитель. И у меня часто бывало, что имя одного студента «заест» в голове надолго. И это не контролируется. Совсем. Перегруз полный, видимо.

Потом добавила уже ей, на русском:

— Катя, он и меня тоже путает. Мы все, русские, для него на одно лицо.

Она посмотрела на меня так… недоверчиво. Кто я ей вообще? Её называли моим именем больше месяца. Это больно, да. Но, кажется, её душа кровоточила не от имени.

Потом я медленно подняла голову и строго, по-учительски, посмотрела на Ги. Он, стоя у доски, поймал мой взгляд. В его глазах мелькнуло восхищение. «Твой ход сделан. И это прекрасный ход». Потом молча отвернулся к доске.

«Вот же а… Даже не свистнул…»

Я тоже отвернулась от него и села на своё место. Теперь дрожали уже и руки. Я взяла ручку, начала что-то писать в тетради.

Эта странная игра явно выходила на новый уровень. И Катерина в ней теперь — живое напоминание о цене, которую можно заплатить, если поддаться на эти «невесомые акценты» и «очаровательные юбки».

Она была зеркалом, в котором я никогда не хотела увидеть себя.

..После звонка я медленно собрала вещи, стараясь ни на кого не смотреть. Хотелось одного — раствориться.

В коридоре ко мне пристроилась Шарлин, наша пухлая шоколадная медсестра с Ямайки. Она спросила задумчиво, глядя куда-то перед собой:

— А где он стоит?

Я машинально повернулась к ней.

— Кто?

Шарлин посмотрела на меня с удивлением.

— Ну, тот… в зелёной шляпе. Из парка. Я никогда его там не видела. Хотя гуляю с собакой утром и вечером.

У меня сжался живот.

— А… в разных местах, — выдавила я, стараясь звучать неопределённо. — Где свободная скамейка.

Шарлин кивнула.

— Понятно. А в какое время он обычно там? Я бы сфоткала для инсты. Серия «городские чудаки».

Мой мозг лихорадочно искал выход. Да не была я там никогда! Даже не знала, что такой парк вообще существует! Откуда мне знать?

— Ну… — затянула я, нырнув руками в спасительный рюкзак. — Он же музыкант, значит, как придётся, как вдохновение накатит.

— Ага, — протянула Шарлин, явно ожидая большего. — А где ты его видела? У фонтана? Или у большой сосны?

О Боже, помилуй… Издевательство полное.

— Знаешь, Шарлин, — сказала я, делая вид, что срочно смотрю на часы. — Давай в другой раз, а то у меня автобус через три минуты. Извини, я побежала!

И, не дожидаясь ответа, я развернулась и быстро пошла к выходу, чувствуя на спине её недоумённый взгляд.

Выскочив на улицу, я зашагала по пешеходной дорожке, стараясь не оборачиваться. Автобуса, конечно, не было и в помине — следующий только через двадцать семь минут.

Но это было неважно. Важно было сбежать.

Эта нежданная корона на голове давила мощно и была мне явно не по размеру.

Надо её сбросить.

Но как?

Может, сама развалится?