На следующий день, еще до звонка, возле шкафчиков собралась кучка народа. Катя говорила что-то на английском — громко, сердито, энергично размахивая руками. Мой шкафчик был рядом, и, когда я подошла, они продолжали обсуждать своё, не обращая на меня внимания. Значит, тема была общей, а не приватной.

Краем уха я услышала обрывки: «…учитель… невыносимо…»

Прислушалась. И в этот момент Катерина резко повернулась ко мне. Лицо у неё было одновременно и возмущённое, и усталое.

— Валерия, привет. Мы как раз обсуждаем интересную тему. Тебе не надоело, что твоим именем называют всех подряд?

Ого, вот оно. Конечно, мне надоело и давно. Смысла соблюдать дипломатию уже не было.

— Надоело, — сказала я просто. — Думала, он забывает, но разве так забывают?

Инес, наша испанка, тут же оживилась:

— О, у моего дедушки было так же! Всех внуков путал, мы думали — дразнится! А потом оказалось — ранняя деменция, он забывал, реально.

Катерина покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то понимающее.

— Какая-то странная деменция, Инес. Только в одну сторону, только на мне и на…

— И на мне, — чётко сказала Мена, арабская девушка с двумя малышами, обычно быстрая и острая на язык. — Он меня дважды назвал Катериной.

Марина, вторая украинка, фыркнула:

— Ну да, конечно. Где славянская внешность Кати и где твоя, яркая, Мена? Он что, дальтоник к лицам?

Кто-то засмеялся сзади, но порыв быстро стих. Становилось не до шуток.

— И меня учитель тоже путает, наверное, все же ранняя деменция, — зашелестел сдавленный голос позади. Это была Киранджит, наша тихая длинноволосая индуска. Все резко обернулись.

— Деменция? — я уже не выдержала. — Он бы тесты не прошёл, здесь же раз в год все сдают. Его бы просто не допустили бы к работе.

Вокруг нашей кучки уже сомкнулось полукольцо. Лора, а сзади маячили испанцы и Джекоб.

— Это игра, — сказала я. — Пять недель подряд учёбы, каждый день по два часа с нами и что? Случайно? Неужели?

Марина выпрямилась:

— Надо нам писать коллективное заявление. Дискриминация, создание нездоровой атмосферы, подписываем все, кого это коснулось.

Конечно. Марина была юристом на Украине, она знает. Слова «дискриминация» и «заявление» повисли в воздухе.

Тут внезапно раздался голос нашей самой младшей студентки, пухлой маленькой шведки Альмы. Она всегда такая тихая, невидимая, сейчас решила не молчать.

— Я записала время и дату, когда это было с твоим соседом, Валерия и с тобой, Катерина. Все слова, которые он говорил, — она порылась в своей необъятной сумке, достала конспект, протянула его мне. — Вот почитай, там всё на английском.

Всё, шутки кончились. Теперь это был разговор на языке, который поняла бы любая канадская комиссия по этике.

Я взяла конспект. Листок был исписан аккуратным, мелким почерком — даты, время, цитаты.

Вот это конспект! Она записала не просто факт «путаницы», а текст прямо стенографически, самую суть.

Я подняла глаза на Альму. Она смотрела на меня серьёзно, без тени смущения.

— Альма… Это очень ценно, спасибо.

— Пожалуйста, — просто сказала она. — Это было неправильно.

Марина взяла конспект из моих рук и нахмурилась.

— Да, здесь всё есть. Я уже и не помню, чтобы он так говорил. Ты молодец, Альма. — Она повернулась к Катерине: — Ну что, пишем заявление?

Катерина, помедлив, отрицательно мотнула головой.

— Нет, Мариш. Давай сначала сдадим экзамены, а потом посмотрим. А то… знаешь, как бы чего не вышло.

Конечно, те самые восемьсот долларов. Страх был материальнее обиды.

— Есть другой вариант, — сказала я. — Игнорировать.

Мена тут же насупилась.

— Если это игра, то я не хочу быть как он. Я не играю в такое, мне хватает своих детей. И потом: если мы будем игнорировать учителя — это нарушение правил. Могут замечание выписать. А два замечания — на выход.

— Это не игнор учителя, Мена, — поправила я. — Это просто не отзываться. Если он назвал тебя Катей — молчи, ты Мена, а откликаешься только на Мена. Если назовёт кого-то мной — я встану и отвечу, пусть видит.

Мена засмеялась.

— Ладно, ты учитель, ты знаешь, как с ними надо.

Мы быстро договорились. Если Ги снова «перепутает» — мы не отзываемся, вообще и никак. Пусть смотрит своим взглядом сфинкса хоть до морковкина заговенья.

Он либо прочтёт имя на табличке, либо будет сидеть в своём дурацком ожидании. А уж потом, после экзаменов — коллективное заявление с фактами.

План был простым и оттого — отличным.

За спиной послышался шелест, я обернулась. У своего шкафчика маячил Джейкоб, он не уходил и явно все слышал.

— Надо с ним поговорить, — кивнула я в его сторону. Девчонки согласно переглянулись.

Джейкоб сегодня был одет во всё чёрное. Не в свою кричащую, сверкающую майку, а в какой-то бесформенный чёрный балахон с капюшоном, надетый поверх обычной одежды. Чёрный человек в чёрной одежде.

Я подошла. Надо с чего-то начать, начну с простого.

— Джей, привет. У тебя сегодня новая майка? Покажешь?

Он помотал головой.

— Нет, Вал. Сир… — он кивнул в сторону аудитории, — будет недоволен.

Сир. Monsieur. Господин.

Внутри что-то мгновенно ухнуло вниз. Нет, это просто невероятно! Я забыла, что хотела сказать. Вырвалось другое.

— Сир? — и я сама услышала, как голос стал резким. — У нас что, рабовладельческий строй, Джей? Он не имеет права указывать тебе, как одеваться! Снимай! Я хочу посмотреть на твою майку.

Я схватила его за край капюшона. Он не отстранился, просто смотрел своими тёмными глазами.

— А если я потом не сдам? — тихо спросил он. — У меня жена и сын, надо платить за рент.

Страх. Вот тот самый крючок. Ги, этот белый господин, прекрасно знал, где он, и дёргал не глядя.

Я отпустила капюшон.

— Джей, ты сдашь. У тебя прошлый тест — семьдесят процентов. И показывай всем свои майки. Свои дурацкие прекрасные майки! Ты же в Канаде, в свободной стране. И здесь никто не имеет права закрывать тебя от мира.

Он молча покачал головой, но пальцы его потянулись к молнии на балахоне. Он расстегнул её и стянул с себя чёрную тряпку, под которой оказалась ярко-жёлтая футболка. Не сверкающая, как в прошлый раз, но, хотя бы, не этот чёрный саван.

Я молча показала ему большой палец вверх.

В конце коридора, в полусотне шагов, распахнулась дверь. На пороге стоял Ги. Он смотрел в нашу сторону, но выражение его лица было невозмутимым, будто он рассматривал расписание на стене.

Джейкоб резко, почти судорожно, отвернулся к своему шкафчику. Свой балахон он скомкал в тугой шар и засунул в самый дальний угол, под старые тетради, туда, где его не видно. Решение было принято.

Значит, на урок он придёт именно таким. В своей жёлтой футболке, дышащей солнцем, которого за окном не было. Молодец, Джей, все же не испугался.

До звонка оставалось минут двадцать. Я натянула куртку и направилась к выходу. Проходя мимо Ги, я встретила его взгляд и кивнула. Просто кивнула, как кивают знакомым, так формально и без улыбки.

— Bonjour, — сказала я ровным тоном и вышла на улицу.

Там бушевала настоящая апрельская метель — эта нервная позёмка, когда уже не зима, но ещё не весна, а просто хаос из мокрого снега и колючего ветра. Воздух был влажным и едким, порывы били в лицо, не давая дышать. Я натянула шарф почти до глаз.

Катя, Джейкоб. Потом кто? Мена? Лора? Я? Казалось, он проверял на прочность каждого, но зачем?

Но меня не трогал, до поры, молчал, вон, ни одного замечания, ни косого взгляда, ничего. Как будто оставил в каком-то странном статусе, вроде редкой и дорогой картины в его музее. «Пианистка в Канаде» — тот самый идеальный экспонат за стеклом, который он лично охраняет от любой пыли, любого взгляда постороннего, ухаживает за рамой, как настоящий смотритель.

И все же, рано или поздно он доберётся и до этого экспоната. Тогда станет ясно, что все эти комплименты и «невесомые акценты» были просто описанием необычного экземпляра перед тем, как взять его в руки.

Нет, нет уж. Хватит.

Я сделала последний глубокий вдох ледяного воздуха, от которого перехватило дыхание, и развернулась к школе.

Мы это видим и выскажемся, и от этой одной этой мысли внутри стало легче.

Я сняла куртку, отряхнула её от налипшего снега, повесила в шкафчик. Испанцы, оба в майках, уже сидели за партами. Ага. Джейкоб поговорил и с ними, отлично.

Прозвенел звонок. В класс, как ветер, залетел Ги.