В понедельник нам объявили, что сегодня — последний день с Жереми. Он блестяще прошёл стажировку, получил высочайшие баллы и с сентября его берут на постоянную работу в эту школу.

Группа растрогалась. Сначала все молчали, переваривая новость. Потом Лора, наша негритянка с ангельским голосом, вышла перед классом. Её тон был таким, будто она вот-вот заплачет:

— Я никогда не думала, что здесь, в Канаде, встречу такого замечательного человека…

После пары минут искренней, сбивчивой речи она слегка дёрнулась к Жереми, будто желая обнять, но, видимо, вспомнила о священных личных границах — замерла.

А Жереми и не вспоминал. Он — канадец, родившийся и выросший здесь, — первый шагнул вперёд, обхватил Лору за талию и несколько раз легко поднял её от пола. Та взвизгнула от неожиданности и, чтобы сохранить равновесие, обвила его руками за шею.

Вот это была сценка.

Глядя на это, я решила поддержать общее настроение. И сказать пару слов. О методе. Только о методе. Чётко помня тот ледяной выговор: «Оценивать можно только методы».

Чтобы никто не мог придраться.

— Ваш игровой метод для взрослых просто покорил меня, — начала я, и… меня понесло.

Говорила о том, как страх ошибки растворяется в смехе, как абсурдные фразы врезаются в память лучше любых правил. О талантливых людях, которые своей харизмой и энергией помогают полюбить французский. Говорила, наверное, минуты три.

И когда закончила, увидела, что Жереми плачет. Просто стоит, и слёзы катятся по его лицу, а он даже не пытается их вытереть.

Кажется, я тоже плакала. Как дурни, мы ревели перед всей группой, перед этим мраморным Ги, который молча наблюдал с задней парты.

И было наплевать.

Жереми снова первым, порывисто, обхватил меня за плечи.

— Спасибо, Валерия. Спасибо огромное. Я никогда не забуду вас. И… всю эту группу.

И потом всех как прорвало. Каждый потянулся к Жереми — обнять, похлопать по плечу, взяться за локоть.

Катерина обняла его крепко, по-славянски, и почему-то оглядываясь на Ги. Может, и её тоже недавно просветили об этих божественных границах?

Джейкоб от избытка чувств вообще подбросил Жереми в воздух. Испанцы-геи посадили его на четыре руки крест-накрест и попытались раскачать на «три-четыре!».

Всеобщее помешательство. Звонок.

Ги задержал немного группу и сказал, чтобы никто не уходил после обеда, ибо будем праздновать. И он съездит за угощением. Жереми остаётся за главного, и ему нужно провести свой последний академический час. Жереми выпалил несколько раз «спасибо», Ги покивал и вышел.

Класс вывалился на длинную перемену.

Очень некстати я вспомнила, что вчера не гуляла свои шаги. И позавчера тоже. Эй-эй, дорогуша, а как же гиподинамия?

За эти тридцать минут перемены я, кажется, узнала о школе всё: где её тайный переход на второй этаж — там стояло три препода и пили кофе. Где второй секретный туалет — дверь без таблички, пахнет хлоркой и лимонным освежителем. И что в подвальном коридоре есть уютная скамейка, чтобы посидеть и поразмышлять о бренности бытия иммигранта в Канаде.

Звонок на урок прервал мои антропологические изыскания, заставляя вернуться в класс.

На уроке Жереми изо всех сил старался вернуть классу фокусировку. Начал объяснять какое-то мудрёное правило, а мы дружно ничего не понимали. Такое прощание и потом… эти правила? Нет, увольте.

Он ещё что-то объяснял, как зашёл Ги, весь обвешанный фирменным пластиком из местного супермаркета «IGA». Ги сделал знак — сворачивайся, и Жереми прервался на полуслове.

Они, как фокусники, начали опустошать пакеты, доставая то багеты, которые пахли так, будто их только что вынули из печи Парижа, то круги какого-то дырявого сыра с благородной плесенью, то упаковки солёного попкорна.

И, конечно, коробки сока — апельсинового и яблочного.

— Это же надо отмечать по-французски! — Жереми пригласил всех к столу, и мы, как саранча, набросились на еду.

Класс превратился в филиал странного интернационального кинотеатра. Сыр резался линейкой Киранжит, помытой в туалете, крошки от багета летели на пол, но всем было всё равно.

Ги, не торопясь, разносил стаканчики сока на подносе, напоминая то ли стюарда в разбивающемся самолёте, то ли монаха, раздающего причастие на карнавале.

Я стояла у стола, намазывая сыр на хлеб, когда услышала рядом голос Катерины. Серьёзный, чуть надтреснутый от волнения. Она подошла к Жереми, который как раз вскрывал очередную коробку сока.

— Жереми, — начала она, глядя ему прямо в глаза. — Я хотела кое-что сказать. Спасибо тебе. Ты — единственный учитель здесь, который с первого дня запомнил моё имя. И ни разу не перепутал. Никогда. Спасибо за это.

Она сказала это негромко, но очень искренне. Простая благодарность за человеческое внимание, за то, что её видят.

Но почему-то наступила какая-то странная тишина.

Жереми отреагировал необычно. Он начал смеяться. Громко, зажигательно, на разные тона, предлагая последовать его примеру. И тут сзади к нему подлетела Мена и обвила его плечи руками.

— Зато тебя, Жереми, никто не перепутает! — выпалила она весело. — Ты — уникальный, талантливый и очень весёлый! И огурцы на доске получаются просто шедеврально!

Жереми мгновенно переключился, подхватив безопасную тему.

— Только огурцы? А помидоры? Огурцы у меня всегда отлично выходили!

Класс уже хихикал, напряжение стало спадать. Кто-то сзади крикнул: «А бананы?» — и это окончательно добило серьёзность момента.

— Ладно, ладно, — снова рассмеялся Жереми и плюхнулся на ближайший стул. — Хватит разговоров! Давайте уже на колени, все кому не лень, раз такой наплыв! Групповое фото! Видео! Всё можно!

И он усадил их первых — Катерину на одно колено, Мену на другое. Вокруг сгрудились остальные. Ги пару раз щёлкнул телефоном. Картина была та ещё: наша славянская красавица Катерина, вся в бархате и сдержанности, рядом — тёмная, живая, как ртуть, арабка Мена в цветастом платке.

И обе они сидели на коленях у этого хищного канадца-рокера, он же — наш стажёр по французскому. Сюрреализм уровня «что я только что выпил?», даже если пил только сок.

А потом два испанца внезапно схватили стул за ножки и начали его поднимать, угрожая скинуть всю эту пёструю компанию на пол. Стул заскрипел, угрожающе накренившись вправо.

Тут сзади подскочил Джейкоб, выровнял его, но стул тут же накренился уже влево. Женщины вскрикнули, а Мена тут же соскочила с колен:

— Эй, осторожно! У меня дети! Я им ещё нужна!

Жереми тут же спрыгнул вслед за ней, отпуская Катерину. Он сделал серьёзное лицо и сказал что-то очень быстро по-французски, явно обращаясь к Ги — какую-то канадскую скороговорку-шутку, которую никто не понял, но все оценили интонацию — слегка визгливый фальцет с резким обрывом в драматический баритон. Все снова прыснули со смеху, ничего не понимая, просто из-за одной этой интонации.

Я глянула на Ги. Он стоял по диагонали от меня, около окна. Его лицо было спокойным, но взгляд — такой, застывший. Он провёл им от смеющейся Катерины ко мне. Задержался.

Потом его глаза скользнули на Жереми, который в этот момент уже заканчивал свою длинную то ли шутку, то ли тост, и поднимал свой стаканчик сока под одобрительные возгласы «Чирз!».

Ги посветлел лицом, улыбнулся и медленно поднял в ответ свой бокал. На сантиметр. И так же медленно отпил. Казалось, он пьёт не сок, а некую субстанцию под названием «я всё это вижу и принимаю к сведению».

А праздник, меж тем, достиг апогея абсурда.

Кто-то включил на телефоне французскую попсу девяностых, и теперь два африканца с серьёзными лицами танцевали под неё нечто среднее между юмористической пантомимой, изображающей повседневные действия — то ли уборку, то ли стирку белья, — и нашей чечёткой.

— Азанто, — сказал кто-то голосом Лоры. — Ребята родом из Ганы, это их уличный танец.

Мена, веселая и заводная, извивалась в центре, подпевая на ломаном французском, а Джейкоб отбивал ритм двумя крышками от коробки сока по подоконнику.

Жереми поднял руку, как дирижёр.

— Мадам и месье! — заглушил он музыку. — Последний тост! За то, что иногда школа — это не про учебники. А про вот это вот всё!

Он обвёл рукой наш разношёрстный, хрустящий, смеющийся и абсолютно счастливый в этот миг интернационал.

— За «вот это вот всё»! — рявкнули в ответ три десятка глоток на разных акцентах.

Звонок прозвенел как сигнал к окончанию этого самого лучшего, самого дурацкого спектакля на свете. Ги негромко сказал, что на сегодня уроки окончены, собираемся завтра к 8:30, будем готовиться к экзамену.

Класс одобрительно ухнул и мгновенно выстроился в цепочку — сказать «до свидания и удачи» Жереми и «до завтра» Ги.

Я постояла в этой очереди, дождалась своего момента, обняла Жереми, который теперь уже пах не только французским, но и сыром с чесноком, и подошла к двери. И тут вспомнила. Очень вовремя.

Диск. С аудированиями. Надо попросить у Ги, а то потом забуду. Подошла обратно.

— Ги, можно диск с аудированием? Для подготовки.

Он посмотрел на меня внимательно, молча, как будто сверяя моё лицо с каким-то внутренним списком. Потом кивнул, поднялся, подошёл к шкафу и достал оттуда диск в синей упаковке. Протянул мне. Ни слова.

— Спасибо.

Я взяла, развернулась к выходу. И тут за моей спиной услышала голос Катерины:

— Ги, а мне можно тоже диск?

Я не обернулась, но шаг замедлила. Слышно было отлично.

Ги ответил ровно, без интонации:

— Диск в одном экземпляре. Там много гигов. После того как Валерия закончит.

Ага, значит, надо слушать сегодня и принести уже завтра. Ясно. Я спустилась по лестнице.

Замечательный день. Великолепно всё. И этот талантливый Жереми, и этот сырно-попкорновый пир, и это Катеринино неловкое «спасибо». Всё как есть. На первом этаже в стеклянные двери било послеобеденное солнце, такое яркое, что на секунду стало больно глазам. Я прищурилась, сунула диск в рюкзак и толкнула дверь плечом.

Снаружи пахло чем-то мокрым и витал сладковатый запах каннабиса. Совершенно обычный канадский день. А у меня в рюкзаке лежал синий диск, пахнущий сыром багет и предстоящий экзамен.

И, кажется, это было всё, что нужно.