Мы шли вдоль второй ветки метро, куда-то через потрясающе красивые дома. Один из них был будто собран из пластин разноцветного стекла — шесть этажей, и панели переливались на слабом солнце, как гигантские леденцы-петушки.

Второе здание, прямо напротив, выглядело ещё более необычно: оно было построено из потемневшего от времени кирпича, но его фасад украшали причудливые фигуры из кованого железа — фантастические птицы и цветы, будто проросшие сквозь камень.

И тут возник его голос. Он обволакивал эти детали, как кокон, не давая взгляду соскользнуть.

— Это «Maison du Roi de la Faïence», — сказал Ги на английском. — Построено в 1887 году. Архитектор вдохновлялся неоготикой, но добавил вот эту… промышленную эстетику. Видите эти балконы? Они повторяют форму вагонеток, которые использовали на старых фабриках квартала.

Я спросила про флаги в метро, про стены с линзами. И каждый раз он отвечал голосом не просто знающего человека, а профессионального экскурсовода, одержимого своей темой. Он разжёвывал каждую деталь: когда установили, кто автор, какая идея.

Мир вокруг, кажется, испарился. Остались только его слова и красота, на которую они указывали. Мне стало жарко в моей многослойной одежде.

Какая же красота здесь! В каком необычном городе я жила все эти два года!

Мой маршрут пролегал между домом, школой детей и адресами моих двух учеников. Ах да, ещё пара визитов в клиники. Но этого… этой смелой архитектуры, этого диалога эпох — такого не было даже в самой продвинутой Европе. Здесь было новаторство, не стеснявшееся старого света, а игравшее с ним.

Мы зашли в здание с колоннами в виде стволов деревьев, выкрашенными в нежный розовый цвет. Ги рассказал, что это часть старого университетского комплекса, построенного в 1920-х, и эти колонны — отсылка к аллее платанов, которая вела к этому месту сто лет назад. Его голос был почти гипнотизирующим, спокойным, и от него абсолютно невозможно было оторваться.

И тут меня царапнула мысль, резкая и неприятная. Учитель уже как минимум полчаса лично мне, отставшей и очарованной, рассказывает о красотах Монреаля. А у него есть обязанности. Группа. Другие студенты. «Нет, Лера, не наглей», — сказал внутри строгий голос. — «Отойди, и смотри все сама».

Я вздохнула, с трудом разрывая чары.

— Спасибо, Ги, это невероятно интересно. Но вам, наверное, уже пора к остальным.

Он мягко посмотрел на меня, кивнул и просто ускорил шаг, легко догнав растянувшуюся группу. Я осталась с чувством странной потери и облегчения одновременно.

Через очередные подземные переходы мы вышли… в Италию. Серьёзно. Внутри огромного молла, после бетона и стали метро, возвышался почти в полный рост фонтан Треви. Его потрясающее барочное изобилие, аутентичные решётки, живые апельсиновые деревья в кадках. Даже монетки лежали на дне, блестя в искусственном свете.

Меня привлёк необычный фонарь на стене — кованый, ажурный. Я хотела сфотографировать его так, чтобы его тень образовала кружевную завесу для фонтана.

Пока я меняла ракурсы, уголком глаза увидела сценку.

Наша Катерина, украинка лет тридцати двух, сегодня вела себя необычно ярко. Накрашенная, с пухлыми губами и огромными на пол лица глазами, она смеялась, улыбалась, жестикулировала, источая тот самый флер осознанного женского кокетства. Мне стало интересно. Для кого? Для Жереми? Для пожилого китайца? Для пары испанцев-геев?

Катерина ещё раз звонко засмеялась и что-то попросила у Ги, сунув ему в руки свой смартфон, явно прося сфотографировать её на фоне фонтана. Ага. Хочется жизни после всей этой войны, тоски, неизвестности.

А на лице Ги была написана одна эмоция: скука. Такая глубокая, спокойная скука, будто он знал наизусть всю эту игру и даже не хотел брать в руки её кубики. Мне стало смешно. Драмы, социальные игры — даже здесь, в Канаде, на экскурсии.

И тут этот чертов фонарь наконец удачно лёг по свету. Чтобы поймать ракурс, нужно было почти лечь на спину. Вот так.

И… да!

Кружевная тень падала ровно на струи Треви. Бесподобный кадр. Мы сделали групповое фото и потянулись к выходу.

Катерина продолжала стараться изо всех сил. Её французский, приправленный женской харизмой, звучал вдруг гораздо свободнее. Она что-то рассказывала Ги, а он слушал с тем же пассивным, почти физически ощутимым отвращением.

Меня передёрнуло. Зачем ей это? Мало внимания? Но она же должна чувствовать эту ледяную волну неприятия — она доносилась резонансным холодом даже до меня.

Ладно. Не моё дело. Пусть развлекаются.

Жереми объявил:

— Последний артефакт. Берлинская стена.

Мне показалось, я что-то не поняла в его французском. В смысле — стена? Кусочек от настоящей стены? Копия?

Я подошла к ней. Серая, обшарпанная бетонная махина, вся в граффити и надписях, стояла мирно посреди современного молла, под мягким светом софитов. Пока я приноравливалась, как ЭТО лучше сфотографировать, до меня наконец дошли слова Жереми.

Это — Берлинская стена. Та самая. Здесь, в Монреале.

Я обернулась к тому, кто стоял ближе всего, и спросила, не в силах поверить:

— Это… сама стена? Или кусок?

Рядом раздался мягкий, знакомый голос Ги:

— Это сама стена.

Конечно же, английский. А Ги продолжал:

— Три сегмента. Их погрузили в самолёт после падения в 1990-м и привезли сюда. Бизнесмен купил. За большие деньги.

Он рассказывал дальше, стоя рядом со мной перед этим куском истории. О политике, которая её воздвигла. О людях, которые её разрушали. И о себе — как он, будучи молодым, мечтал поехать в ГДР, увидеть другую жизнь, а потом оказалось, что ехать уже некуда. Стены не стало. Голос его был ровным, но в нём слышалось что-то личное, далёкое, почти ностальгическое по тому времени, когда мир делился на понятные «до» и «после».

Я смотрела на грубый бетон, на яркие, уже потускневшие рисунки свободы. И на человека рядом, который видел это падение своими глазами.

Всё смешалось: леденцовые дома, розовые колонны, фонтан Треви в торговом центре и вот этот кусок истории, который не принадлежал ни Европе, ни Канаде, а просто висел здесь, в воздухе, как напоминание.

И его голос, который вёл меня через всё это, был единственным якорем в этом водовороте нереальности.