После трёх недель с Жереми мы уже говорили на уроках только на французском. Ломаном, странном, с чудовищными ошибками, но — говорили. Не искали спасительной замены на родных языках. Как и учил Жереми, мы пытались пантомимой, звуками, рисунками показать, чего хотим. И это работало.

Промежуточные тесты показали, что группа впитала знания на семьдесят восемь процентов — невероятно высокий средний балл для иммигрантского потока. Плюс девяносто восемь процентов посещаемости. «Такого ещё не было», — сказал нам Ги, и в его голосе прозвучала редкая нота настоящей гордости.

И вот Жереми влетел в класс с листком в руке и загадочно объявил: голосование. Вместо двух пар в пятницу — выезд.

Куда?

Три опции: бассейн, музей, пикник. Класс ахнул. Ого.

Третий пункт сразу вышел в лидеры. Видимо, обещание тюбингов от Жереми сыграло свою роль. Листок ходил по рукам, а заполняющие его отмахивались от роя советчиков, которые упорно превращали три опции в одну — «пикник».

Когда листок добрался до меня предпоследней, всё уже было решено. Море имён в столбце «пикник». Моё имя, такое одинокое и почему-то второе по счёту на «музей», уже ничего не меняло в этой всеобщей зоне упоения свежим воздухом и мнимым костром.

Ладно. Пикник так пикник.

Через день, в конце четверга, мы уже толком не работали. Энергия предвкушения витала в воздухе. Я наконец-то взяла этот вечный войд-чек и отнесла в администрацию.

Когда вернулась, Жереми уже рисовал на доске схему метро.

— Встречаемся завтра в 12:40 на станции «Лионель-Гру», — вещал он. — Мари вас отпустит за час до перерыва. Одеваемся в несколько слоёв. Завтра минус пятнадцать, но с ветром, по ощущениям, минус двадцать пять. Рассчитываем на три часа прогулки по городу и музей — часа на полтора.

Я замерла. Откуда музей? Я своими глазами видела листок. Пикник лидировал с огромным отрывом.

Я тихо спросила у испанки рядом:

— А мы что, правда идём в музей? Но как же…

Продолжить не рискнула.

Испанка, обычно улыбчивая, вдруг взорвалась. На своём языке, а потом её соседка перевела на ломаном французском: никто не знает, почему мы едем в музей! Кто-то один выбрал музей, и теперь вся группа потащится туда! Она сама не поедет, ей там не интересно!

Ого. Вот это поворот.

Я отошла от яростной и яркой в своей искренности девушки. Мысль билась, как птица о стекло. Только я и, кажется, тощий китаец выбрали музей. Вся группа — пикник.

А едем мы в музей.

Что-то не то. Какая-то догадка мелькала, цеплялась за край сознания, но я не могла её ухватить. Ладно. Музей так музей.

..На станции «Лионель-Гру» уже стояла огромная, клубящаяся толпа. Не только наша группа. Было как минимум три смешанных коллектива и три руководителя: Жереми, Ги и какая-то миловидная женщина в очках, представившаяся Элен. Я нашла своих и влилась в общую массу. Жереми громко пересчитывал нас: «Ан, дё, труа…» Досчитал до пятнадцати — почти все пришли, даже та самая возмущённая испанка.

Гудящее монреальское метро, душное и перегретое, довезло нас за три станции, и мы высыпали на перрон другой станции, «Плас-де-Ар». Жереми снова принялся нас считать, как бананы. Мы пошли вдоль коридора — и тут началось.

Это был не просто подземный переход. Это был подземный музей, галерея, чья аутентичность и необычность зашкаливала.

Сначала — огромная стена с металлическими флагами всего мира. Без цветов, только выбитый рельефный рисунок.

Я, затаив дыхание, искала свой. И нашла.

Беларусь.

Вот он. Седьмой ряд снизу, и так прекрасно узнаваемый на фоне сотен других. Развернулась, сделала селфи. Потом ещё.

Сфотографировала крупно сам флаг. Мой. Белорусский. Здесь. Кусочек такой далёкой, тёплой родины, вмонтированный в бетон канадского метро. Это было сильнее всяких слов. Группа потекла дальше, а я отстала, заворожённая.

Дальше были стены ещё невероятнее.

Одна — белая, с сотнями маленьких шариков-линз. В них нужно было смотреть, как в калейдоскоп, и внутри проявлялись движущиеся картины: то птица, то город. Вторая стена была расписана как космос, но по нему плыли не космические корабли, а старинные деревянные индейские лодки. Третья…

Я разрывалась. Фото, видео, ещё фото. В ажиотаже я снимала всё необычное, до чего могла дотянуться, боясь упустить мгновение. Кажется, я сильно отстала.

Прямо на углу перехода, в нише, был встроен крошечный музей с индейскими артефактами.

За стеклом — кости, потрёпанные книги, сапоги, датированные XVII–XVIII веком.

Как? Зачем это здесь, в метро, в переходе? Я металась, забыв обо всём, стараясь успеть заснять всё, пока группа не скрылась из виду.

Зависла у витрины с индейскими сапогами — ну как пройти мимо кожи, которой триста лет? — и краем глаза зацепила движение на скамье у стены.

Мена, наша яркая арабка 28 лет, сидела, разложив вокруг себя, казалось, пол-Монреаля. Сумка на коленях, пакет с какими-то учебниками под мышкой, в одной руке телефон, в другой — перчатка, которую она собиралась надеть, но так и не надела. И вид у неё был такой, будто она только что разгрузила вагон с картошкой и теперь мечтает умереть.

— Я с утра детей в школу собирала, — жаловалась она нашему испанцу Хавьеру, который тоже плюхнулся на скамейку и сразу занял всю кубатуру. — Своих двоих и соседских троих. Забыла не то что поесть — дышать забыла.

Хавьер слушал. Кивал. А потом просто встал и ушёл.

Без слов. Без объяснений. Просто развернулся и растворился в толпе.

Мена проводила его растерянным взглядом, пожала плечами и вернулась к телефону.

Да уж. Вежливость так и прёт. Я уже хотела отвернуться от витрины и догнать группу, как вдруг Хави появился снова.

Запыхавшийся. С пластиковым стаканчиком кофе в одной руке и свёртком в другой.

— Держи, — сказал он и протянул ей бутерброд и кофе. — Пей. Осторожно, он горячий.

Мена опешила. Посмотрела на стаканчик, потом на него. Потом на свои занятые руки.

— Хавьер, у меня…

— Я вижу.

Он развернул свёрток. Там оказался бутерброд — нормальный такой, мужской, с ветчиной и сыром, на толстом куске хлеба. Хавьер отломил кусок, поднёс к её губам.

— Открывай рот.

Вот это сцена! Я уткнулась в стекло этой витрины, примерзла к полу, чтобы только не спугнуть им этот момент.

А Мена замерла. Посмотрела на него снизу вверх — в её глазах мелькнуло что-то между удивлением и смехом.

— Ты серьёзно?

Хавьер явно был настроен по-боевому. В витрине отражались его тёмные глаза и сдвинутые брови.

— Ты голодная, у тебя руки заняты, а мы сегодня ещё часа три тут бродить будем. Открывай давай.

Конечно, Мена открыла. Кто бы не открыл, будучи в таком невменяемо-голодном состоянии, как она, и видя перед носом ветчину с хлебом.

Хавьер засунул кусок бутерброда ей в рот — аккуратно, но без лишней нежности, как кормят ребёнка, который уже большой, но всё равно любимый.

Она жадно укусила почти половину этого несчастного бутерброда. Прикрыла глаза от удовольствия, медленно прожевала. И тут же распахнула их снова, потому что он поднёс к её губам кофе.

— Запей.

Она послушно сделала глоток. Прямо из его рук.

— Ещё? — спросил он, отламывая следующий кусок.

Она кивнула, но вдруг рассмеялась — видимо, до неё дошла вся абсурдность ситуации. Сидит в метро, как королева, а испанец её кормит с рук, пока она пытается удержать сумку, телефон, перчатку и чувство собственного достоинства.

— Хавьер, ты чего это? — спросила она сквозь смех, проглатывая второй кусок. — Я сама могу.

— Можешь, — согласился он без улыбки. Слишком серьёзно для человека, который только что разыграл сцену из фильма про прошлый век. — Но я быстрее.

И снова поднёс кофе.

Я перестала дышать. Это была такая отчаянная смесь искренней заботы с чем-то… ну немного иным, от чего даже у меня затряслись колени. Мне хотелось провалиться прямо под этот монреальский вылизанный бетон.

Мена отпила. Смотрела на него поверх стаканчика — и смех в её глазах медленно таял, сменяясь чем-то другим, более тёплым. Более тягучим. Да, она тоже это ощутила.

— Gracias, — сказала она тихо. По-испански.

— Не за что, — ответил он. И добавил, забирая пустой стаканчик: — В следующий раз просто говори, что голодная. Я услышу.

Мена молча кивнула. Хави просто улыбнулся в ответ, впервые за всю эту сцену. Коротко, но так, что у неё щёки вспыхнули.

Он первый ушёл вперёд, а Мена, посидев в прострации ещё пару минут, запихнула кое-как вещи в её огромную сумку и медленно пошла за ним, к переходу.

«Вот это да… — пронеслось у меня в голове. — Даже здесь, в холодной Канаде, ещё остались островки чего-то… человечного… Жалко, не от самих канадцев…»

И тут я увидела Элен, ту самую женщину-руководителя. Она стояла чуть в стороне, наблюдая за отставшими. Я подбежала к ней, запыхавшись, с телефоном в руке.

— Элен, простите, куда мы идём сейчас? Я, кажется, потеряла свою группу.

И тут с ней что-то случилось. Она медленно сняла очки. И несколько секунд не мигая смотрела на меня. Её взгляд был не простым взглядом учителя на заблудившуюся студентку.

Он был… узнающим.

Оценивающим. Как будто она видела не просто Валерию из группы А1-6, а кого-то другого. «Так вот ты какая», — словно говорили её глаза.

От неожиданности я опешила. Начала судорожно вспоминать: видела ли я её раньше? Вроде нет. Но этот взгляд и то, как она медленно, почти цедя слова, ответила, не отводя глаз:

— Не беспокойтесь. Мы идём к выходу. Вас никто не будет ждать, если вы отстанете.

Она говорила о группе, и её тон… Он был холодным, отстранённым и в то же время пронизывающе личным. Она знала. Что-то знала.

Возможно, видела тот самый листок голосования с двумя именами на музее. Или Ги или Жереми что-то ей сказали?

А может, она просто увидела во мне ту самую «чудачку», которая изо всех сил намеренно привлекает к себе священное канадское внимание. И мою дурацкую искренность она истолковала как эпатаж, стремление выделиться.

Ладно. Будем как все, без излишнего энтузиазма. Я кивнула, не в силах ничего сказать, и рванула догонять остальных, чувствуя её взгляд у себя в спине. Это было не просто предупреждение. Это было мечение территории.

«Я тебя вижу».

…Мы вышли на улицу, в колючий, пронизывающий ветер. Я обернулась на вход в метро. Там, в тёплом подземном мире космоса с лодками и выбитыми флагами, осталась частичка чего-то родного.

А впереди ждал музей.

И взгляд Элен, который теперь висел на мне, как невидимый, но очень ощутимый ярлык.