Через неделю после прихода стажёра, Ги полностью переложил бурную педагогику на Жереми. Сам он сидел на задних партах, обычно за нашей с Джейкобом, весь первый час, уткнувшись в какие-то бумаги и методички, что-то постоянно конспектируя. Потом тихо уходил и начинал вызывать каждого студента на индивидуальную «аудиенцию» — с тетрадками и книжками — каждые двадцать минут.

Я рассчитала, что моя очередь будет нескоро, и с облегчением погрузилась в новый вихрь Жереми.

Тот предложил игру: на пол он положил два листа, один — с картинками предметов, другой — с картинками действий. Нужно было кидать кости на оба листа и составить фразу: «У меня дома есть (предмет), и я с ним (действие)».

Получалось абсурдно и забавно. Мне выпало: «У меня дома есть мяч, и я его режу ножом». Я мысленно представила эту сцену — надувной мяч, кухонный нож — и хмыкнула.

Мариам выпала «школьная стена», и она должна была «намазать её сливочным маслом». Класс оживился.

— А зачем Мариам мазать? — крикнул кто-то. — Может, она любит обезжиренные стены?

— Это особое масло! — парировала Мариам, не смущаясь. — Сливочное, французское! От него не толстеют даже стены!

Игра набирала обороты. Лоре выпала «картина на стене», и она должна была «обвалять её в сухарях». Все дружно прыснули.

— Картина в сухарях! — завопил Джейкоб. — Что может быть вкуснее, а? Настоящий кулинарный шедевр!

Часть класса уже сползала под парты от смеха, потому что сидеть ровно не получалось.

Инес вытащила «карандаш», и его нужно было «потанцевать».

— Вот это сцена, — пробормотала я, представляя танцующий карандаш.

— Это не карандаш! — с вызовом заявила Инес, сверкнув глазами. — Это пилон!

Новый взрыв смеха, и показалось, даже дверь в нашу аудиторию приоткрыло этой волной веселья. А Инес, совершенно невозмутимая, повернулась к учителю.

— Жереми, а как будет «пилон» по-французски?

Тот, не моргнув глазом, просто назвал слово, тут же подошел к доске и записал.

Инес сделала что-то почти откровенное, но при этом абсолютно в тему игры — лёгкий, игривый жест бедром.

Народ снова взревел, запоминая новое слово.

«Ага! — подумала я. — Снова мой ход!»

И в этот самый момент, когда я уже тянулась к костям, чтобы бросить, дверь открылась, и меня позвали на аудиенцию. Вот так всегда и почему не двумя минутами позже?

Я с сожалением поднялась с колен, собрала свои учебники и пошла в кабинет.

У Ги было прохладно и тихо. Он сидел, уткнувшись в документы, и я не решилась его отвлекать и сначала окинула взглядом комнату.

Учебные пособия стояли на полках ровными, почти математически выверенными рядами. Внизу, в специальных пластиковых лотках, лежали маркеры, разобранные по цветам — все оттенки радуги, от бледно-жёлтого до густого фиолетового. Книги и папки на столе были выровнены строго по размеру и тоже, казалось, подобраны по цветовой гамме — от тёмного к светлому.

Почти медитативная, удушающая порядком тишина и полная противоположность бушующему за дверью карнавалу.

Ги наконец, поднял голову. Взгляд был совсем иной, не из класса, такой … вымороженный.

— Добрый день, Валерия.

Английский, конечно же. Я кивнула, поздоровалась, а он жестом пригласил сесть, жест такой отстраненный, сплошной формализм.

— Валерия, как ощущения в группе? — продолжил он, не меняя интонации. — Есть ли люди, которые нарушают личное пространство?

Этот тяжелый и нелепый вопрос повис в воздухе. Какое пространство? О чем он? У нас здесь «пилоны» танцуют, а картины жарят в сухарях! Пространство нарушают только смех и крики «браво!».

Я не сдержала короткое, нервное фырканье — не смех, а скорее звук лопающегося пузыря нереальности. Казалось, мы не в школе, а в стерильной прокуратуре, где мне предстоит дать показания.

— Всё в порядке, Ги, все работают, я тоже. Пространство в норме, — выдавила я, пытаясь поймать его ледяной ритм. — Даже очень весело.

Последнее слово сорвалось само, крошечный кусочек той самой, ещё не остывшей свободы, которое упало на ковёр и легло там мёртвым пятном.

Ги сморщился, будто уловил в воздухе запах чего-то испортившегося, наклонился над бумагой. Его ручка зашуршала, выписывая аккуратную строчку, потом другую. Больше вопросов не последовало.

Тишина загустела, стала вязкой.

И тут меня накрыло какое — то дикое желание взять и дунуть на эту свечу формальности. Швырнуть в этот безупречный порядок хоть одну дурацкую, живую искру и сказать ему: «А знаете, Жереми сегодня учил нас слову «пилон», это было эпично». И посмотреть, треснет ли хоть на миллиметр этот все.

Я впилась ногтями в ладони под скамьёй, удержалась, но внутри всё пело от этого запретного импульса. Он звал обратно, в тот шумный, яркий мир за дверью, где ещё пару минут назад было можно.

Ги задал следующий вопрос, глядя прямо на меня:

— Что можно сказать о новом стажёре? Соответствует ли он твоим ожиданиям?

«Что? Мне платят деньги, эти восемьсот долларов в месяц, и спрашивают, соответствует ли учитель моим ожиданиям? Идиотский вопрос, конечно, соответствует»

Я рассмеялась, уже не сдерживаясь, и выпалила:

— Жереми просто потрясающий, весёлый, столько у него идей! А главное, он имеет такого потрясающего руководителя, что просто невозможно оставаться равнодушным!

Это была шутка, такой простой искренний комплимент им обоим. Я даже хотела добавить, что французский язык теперь стал моим любимым именно благодаря таким талантливым людям, но остановилась.

Стоп.

Что-то пошло не туда.

Лицо Ги превратилось в непроницаемый монолит мгновенно, как будто по нему ударили морозом. Он откинулся на спинку кресла, и его голос стал убийственно официальным.

— Здесь, в Канаде, никто не имеет права оценивать личность учителей. Твоя задача здесь — учиться и показывать результаты, а оценивать можно только методы преподавания. Надеюсь, это ясно?

У меня внутри что-то оборвалось. Появилось странное, тошнотворное ощущение липкости, как будто я девчонка с улицы, которая домогается строгого, неприступного профессора. Ощущение было почти физическим и унизительным.

Ах вот оно что, игра значит, то самое горячо — холодно.

Сначала — показывают церковный орган с личного телефона, предлагают сыграть на пианино, потом моим именем называют других, нежничают у доски, когда я отвечаю.

А ещё потом — вот этот резкий щелчок по носу и формализм как стена.

«Нет уж, — холодно подумала я. — Не получишь. Дистанция, и будем наблюдать, насколько далеко зайдёт эта твоя игра».

Я выдавила из себя:

— Его методы работают, они необычные.

Наверное, моё лицо отразило весь клубок этих чувств — от смеха через недоумение к ледяному пониманию, потому что Ги резко начал что-то писать в своём блокноте и, не глядя, сказал:

— Спасибо за мнение, можно возвращаться в класс.

Я поднялась и, ничего не отвечая, тихо вышла из комнаты.

Идти учиться обратно, в тот гомон и смех, не хотелось категорически. Я спустилась вниз, в почти пустую столовую, налила себе стакан холодного чая из автомата. Задумалась, прислонившись к стене.

Что? Что это всё вообще было?

Простая, обыкновенная шутка, весёлое настроение вылилось в сеанс индивидуальной порки.

Я ещё раз медленно прокрутила в голове всё с самого начала. Да нет же, не могла эта невинная, даже глуповатая фраза о «потрясающем руководителе» вызвать такой взрыв формализма. Значит, причина была не в словах, а в чём-то другом. В том, что я позволила себе быть весёлой? Неформальной? Слишком… близкой по тону?

Значит, правило подтвердилось: наблюдать, не шутить, не смеяться и не приближаться больше самой, ни на шаг.

Я допила чай, выбросила стакан и медленно поднялась в аудиторию 27. Дверь была приоткрыта и изнутри по-прежнему доносился смех.

Я сделала глубокий вдох, стряхнула с себя липкий осадок той странной встречи и вошла обратно в шумный, яркий, безопасный мирок, где мячи режут ножом, а картины жарят в сухарях. Где правила были просты и понятны и где не было этой тяжёлой, двусмысленной тишины.