Служанки помогали мне привести себя в порядок, пока в комнате взорвался шквал поздравлений, обращённых к императору, которые он, кажется, не слышал. Раздались быстрые шаги, занавес взметнулся. Я даже не успела испугаться, только мысленно возрадовалась, что меня успели привести в порядок, как вдруг он оказался рядом, присев у кушетки. Его руки схватили мои, а я разве что уставилась на него с неприкрытым ужасом, но он этого не видел. Он... целовал мои пальцы, мои ладони, губы были обжигающе горячими.

Даже Роза Петровна на миг опешила, но через секунду тихо, смачно так выругалась.

— О, дорогая моя, я безумно счастлив! — говорил он, не переставая осыпать мои руки поцелуями. — Ты сделала меня таким счастливым. Проси о чём хочешь! Я исполню любое твоё желание. Любое!

Я сглотнула ком, вставший в горле.

Нужно было что-то сказать, но я не могла выдавить и слова. Осторожно, будто прикасаясь к раскалённому металлу, я высвободила свои руки. В голове чётко прозвучала подсказка: «Пригладь ему волосы. Нежно. Пусть думает, что ты растрогана».

Я подняла дрожащую руку и легонько провела ладонью по его волосам. Жест был неестественным, но он, казалось, не заметил.

— Позвольте мне... немного подумать над тем, чего я действительно хочу. А сейчас... я буду очень стараться, чтобы наш ребёнок родился здоровым и крепким... Как вы.

Он ещё какое-то время сидел рядом, излучая почти что детский восторг, но вскоре его отозвали — началось обсуждение официальных объявлений, церемоний. Он удалился.

За занавесом остались лишь двое — герцогиня и лекарь. Я лежала, чувствуя себя абсолютно опустошённой, мысленно перематывая только что произошедшее, и сквозь шум в ушах услышала низкий, серьёзный голос Рэйчел:

— После недавнего... инцидента, — она сделала многозначительную паузу, и он тут же понял, о каком именно инциденте идёт речь, — хотелось бы услышать особые рекомендации. Для безопасности её величества.

Лекарь откашлялся, мгновенно уловив суть.

— Вы абсолютно правы, ваша светлость. Все необходимые и... специфические рекомендации будут переданы личному лекарю её величества, госпоже Эдис. Она весьма сведуща и опытна в подобных вопросах и сможет обеспечить наилучшую заботу. Вам не стоит чрезмерно волноваться.

Когда все разошлись, а служанки вернулись и помогли мне переодеться из официального платья в удобное легкое.

Когда я осталась в огромной, тусклой комнате с моими мыслями, подавленность накрыла с головой. Я села у окна, уставившись в мрачность улицы, где редкие огни дворцовых фонарей тонули в первом снегопаде, утопающем в темноте наступившего вечера.

Люблю зиму, первый снег, но я не могу возрадоваться.

Я не хотела читать — буквы прыгали перед глазами. Не могла вышивать — пальцы не слушались. Я просто сидела, положив руки на ещё плоский живот.

Внутри меня теперь жило это. Часть его. Часть того, кто превратил мою жизнь в заточение. Как я смогу отделить одно от другого?

Бабка говорит о любви, но эта любовь казалась чем-то абстрактным.

Страхи роились, как осы. А что, если у ребёнка будут его глаза? Его улыбка? Смогу ли я тогда смотреть на него без содрогания? А что, если Наиль, получив желанного наследника, потеряет ко мне последние призраки сдержанности?

И Эрик... Мысль о нём вызывала острую, почти физическую боль. Ранее между нами существовала непреодолимая преграда, но теперь возникла ещё одна, гораздо более прочная и биологически обусловленная. Я была отмечена. Принадлежала императору самым бесповоротным образом.

Даже взгляд Эрика, если он когда-либо снова обратится на меня, будет теперь другим. Он будет видеть не просто несчастную императрицу, а беременную жену своего повелителя. Пропасть стала шириной в целую жизнь.

Я провела ладонями по лицу.

Сегодня Наиль смотрел на меня как на драгоценность, и это было отвратительнее его гнева. В его счастье было что-то ненастоящее, и от этого становилось только страшнее.

Что будет, когда это счастье растворится, сменится очередной вспышкой ярости?

Роза Петровна в голове притихла, позволяя мне нагореваться.

Я повернулась на бок, прижав ладони к груди, и тихо, чтобы не услышали даже стены, заплакала в подушку — от бессилия, от непонятной тоски по чему-то, что, возможно, никогда уже не случится.