Розалинда Винтеборн

Рассвет прокрался сквозь тяжелые бархатные шторы тонкой, настырной ниточкой света, щекоча веки. Я моргнула, пытаясь стряхнуть остатки тягучего, беспокойного сна, но тело отказывалось подчиняться, будто налитое свинцом. Всего два часа дремы после той ночи… Ночь, которую я так отчаянно хотела бы стереть из памяти навсегда, растворить в вине или выжечь каленым железом. Даже сейчас, когда Наиль был далеко, в своих аудиенц-залах, его дыхание казалось мне липким пятном на коже, а запах — смесью вина и пота — все еще витал в воздухе, вызывая тошнотворную волну отвращения. Никакие мечты, никакие сладкие грезы не могли заглушить эту физическую, осязаемую мерзость.

Единственное, что приносило хоть какое-то призрачное облегчение — мысль: он, кажется, остался доволен. Доволен моей покорностью, моим молчанием, моими унижениями и моими подавленными стонами, спровоцированными болью.

Выстояла. Но сердце, затянутое ледяной коркой, глухо спрашивало: сколько еще смогу?

Через несколько часов, когда солнце уже поднялось выше и золотистым квадратом лежало на пушистом ковре, а мне удалось забыться еще на жалкий час, в мои покои вошли лекарша Эдис и Мария. В руках у Эдис был небольшой ларец.

Она молча поставила его на стол рядом с кроватью.

— Неужто принесли! — если бы могла, бабка бы точно хлопнула в ладоши. — Настоечки укрепляющие иммунитет, — напевает она.

Для иммунитета, говоришь?

— Понимала бы — плакала. Ещё спасибо мне скажешь!

Ну-ну, посмотрим, как твой «иммунитет» справится с ядом, который я впитываю ежедневно, — горько усмехнулась я про себя, глядя на мутные пузырьки, в которых плавало что-то темное и безликое.

Обычная утренняя рутина началась с привычной, утомительной медлительностью: умывание прохладной розовой водой, которая не могла смыть чувства скверны; болезненное расчесывание волос, где каждая шпилька, вынутая вчера, казалась гвоздем; одевание в просторное платье из мягкого льна, не требующее корсета. Легкий завтрак — чай с мёдом и печенье — стояли нетронутым.

Ближе к полудню в гостиную, где я сидела, уставившись в окно, вошла Беатрис. Её лицо, обычно бесстрастное, окрасилось озабоченностью.

— И что же ты нам принесла?

Отголоски вчерашнего бала, уже перемолотые жерновами придворных сплетен, вот что.

— Какая же ты пессимистка... Хотя тебя можно простить сегодня.

— Ваше Величество, — начала Беатрис, присаживаясь на краешек стула после моего разрешительного кивка. — Двор, как муравейник, кишит пересудами. И, кажется, маркиза Паолини сама подлила масла в огонь.

— Интересно, чем же? — спросила я, хотя не сложно догадаться.

— Её платье. Алое, усыпанное кристаллами. Многие сочли выбор… вульгарным. Откровенным. Даже графиня Вайт, которую трудно удивить, назвала его «криком дурного тона». Шепчутся, что таким нарядом она намеренно бросила вызов протоколу. И… вам.

— Да не готова она... — в унисон с Розой заявила я, скучающе обнимая подушку. — Она уже это сделала.

— Благо, вы в последний момент изменили свое решение с цветом, — натурально выдохнула Беатрис, стирая с шеи выступившую испарину.

Я продолжала слушать доклад камер-фрейлины, и в голове выстраивалась картина. Лия всегда была эталоном. Её ошибка не могла быть случайной. Это был жест. Вызов не только этикету, но и мне, как хозяйке вечера, подготовкой которого занималась маркиза. Она проверяла границы, демонстрировала, что даже из «тени» остается центром внимания. Расчётливый ход, но...

— Отчаянная провокация, из которой она ничего не поимела. Разве что осуждение.

Лекарша Эдис, поправляя банки с травами на полке, тихо вслушиваясь в разговор, обернулась на слова Марии.

— А сын канцлера, Кристиан, весь вечер не отходил от той иностранки. Ходили рука об руку, шептались. Уже поговаривают, не заслал ли старик Оскар сына на дипломатическую «охоту» с матримониальным уклоном.

Беатрис кивнула:

— Вопрос о помолвке висит в воздухе. Но официально ничего не объявлено, что и порождает самые смелые догадки. Некоторые уверяют, будто видели, как они тайком уединялись в зимнем саду.

— Тайные отношения? Вот же безобразники...

Возможно.

Кристиан всегда был тенью отца, идеальным инструментом. Брак с красивой и, наверняка, богатой иностранкой мог быть выгодной сделкой, но в их случае партия не весьма удачная.

— Это будет скандал имперской величины, если они и правда встречаются тайно, — задумчиво констатирует Беатрис.

— Неужели запретная любовь? Так романтично... — выдыхает Мария, прикладывая руки к щекам.

— Или отчаянная потребность в острых ощущениях. И то, и другое делает положение семьи Да Мар нестабильным, — заключаю я и кивком подаю сигнал фрейлине.

Мария, разливая чай, осторожно, словно обходя мину, вдруг упомянула:

А брат… То есть, господин Адам Кальвини, прибыл в обществе некоей Лидии. Это вызвало немало вопросов, учитывая положение его супруги.

Беатрис тут же подхватила, понизив голос:

— Виктория Донуа, та еще осведомительница, прошептала мне сегодня утром. Эта Лидия — двоюродная сестра Тильды, жены Адама. Оказывается, она гостит в столице уже месяц, и Тильда сама попросила мужа составить ей компанию на балу, чтобы развеять тоску. Так что весь потенциальный скандал с треском погас, едва успев разгореться. Придворных дам это, конечно, слегка разочаровало.

— Умно. Очень умно со стороны семьи Кальвини. Быстро, тихо и по-семейному нейтрализовали возможную пятно на репутации. Адам остается примерным мужем, семья — сплоченной.

— Но сам факт, что слух успел родиться и ползти, говорил о многом. О том, что за Адамом пристально наблюдают. И что его положение не такое уж прочное.

Внимательная Эдис, передавая мне чашку, вдруг замерла, её взгляд зацепился за мою руку, за ту часть предплечья, где выбивался из-под широкого рукава синеватый отблеск. Потом она скользнула взглядом выше, к шее. Её лицо не дрогнуло, но в глазах промелькнуло что-то — не жалость, а скорее холодное профессиональное понимание.

Пока Мария отвлеклась на тихий стук в дверь, Эдис быстрым движением достала из кармана маленькую фаянсовую баночку.

— От ушибов, Ваше Величество, — тихо сказала она, вкладывая её мне в ладонь. — Наносите тонким слоем утром и вечером. Помогает быстрее.

Во взгляде женщины не было ни любопытства, ни осуждения. Только факт. Я сжала баночку, чувствуя, как глазурь холодит кожу. Кивок был красноречивее любых слов.

В гостиную вошла Сара, блондинистая, похожая на испуганного котенка служанка. Она несла поднос с изысканными пирожными и свежими фруктами — заранее заказанные угощения для визита лекарши и фрейлины. Её руки слегка дрожали, а глаза были опущены. Она быстро и бесшумно расставила всё на столе и так же тихо ретировалась под пристальным взором Беатрис.

Чуть позже, когда Эдис собрала свой ларец и удалилась, а Марию у двери задержали какие-то служанки с вопросами по белью, Беатрис наклонилась ко мне совсем близко, её голос стал тише и значительнее.

— Ваше Величество, — начала она, — император назначил нового капитана личной дворцовой стражи. Думаю, вам стоит об этом знать. Вам предстоит с ним взаимодействовать, утверждать графики дежурств ваших покоев… В какой-то степени, он теперь будет рядом.

Я подняла на неё усталый взгляд, ожидая услышать очередное выхолощенное имя из длинного списка знатных фамилий, жаждущих этой хлебной и влиятельной должности.

— Неужели мне опять будут навязывать выбор личного эскорта? — с горечью вырвалось у меня. — В прошлый раз я с трудом ушла от этого разговора. Предыдущий капитан был непрошибаем.

Предыдущим капитаном был Адам Кальвини. Наш диалог тогда напоминал битву глухих. Он видел во мне декорацию, я в нем — надзирателя. Ничего хорошего из этого союза не вышло.

— Это обязательная процедура, вам ли не знать, — мягко, но настойчиво парировала Беатрис. — Как никак, лучше самостоятельно выбрать того, кто будет рядом, нежели мириться с тем, кого к вам навяжут. В конечном итоге, это вам решать, кого допускать ближе.

— В таком случае, составь список имен, а я…

— Прошу прощения, Ваше Величество, но список кандидатов в ваш личный эскорт вам лучше обсудить уже с новым капитаном. Я такой информацией не располагаю.

Зажав переносицу, я зажмурилась, пытаясь заглушить внезапно взревшую в голове какофонию. Бабка орала что-то о протоколе, об осторожности. Её голос сливался с гулом в висках.

— Хорошо. Я тебя поняла, — сдавленно сказала я. — И кто теперь капитан стражи?

Беатрис выпрямилась.

— Им стал Эрик Кальвини.

— Эрик Кальвини?! — пронеслось в голове, смывая весь шум разом. В ушах зазвенело.

Бабка Роза, кажется, в этот момент мысленно схватилась за сердце. Или это моё собственное сердце замерло, пропустило удар, а потом заколотилось с такой бешеной силой, что, казалось, его стук слышен по всей комнате. Тепло и холод пробежали по спине одновременно.

В любом случае, одна эта новость, короткая и неумолимая, бесповоротно меняла всё. Ландшафт моего затворнического существования, баланс сил вокруг, и что-то очень глубокое и давно забытое внутри меня дрогнуло, будто от первых лучей солнца после долгой полярной ночи.