Я до сих пор помню тот вечер с кристальной, проклятой ясностью — когда он сбросил маску и показал свою истинную, мерзкую суть. Все началось с его ярости из-за проблем на северной границе.

Тонеронцы нарушили договор о беспошлинной торговле и перекрыли караванный путь через пихтовое ущелье. Поговаривали, будто их князь нашел поддержку у островных контрабандистов. Для Наиля это было личное оскорбление, удар по его авторитету и казне.

Я, глупая, ничего не смыслящая в политике девочка, попыталась его утешить. Принесла ему вина, сказала какие-то ободряющие, пустые слова, положила руку на его плечо. В ответ на мою наивную попытку быть «хорошей женой» я получила сокрушительную пощечину, от которой звон стоял в ушах, а вкус крови заполнил рот. А затем на меня обрушился шквал правды — грязной, пьяной, беспощадной. Он кричал, что я «безмозглая кукла», что моя «девичья дрожь» ему осточертела.

Я узнала, какой жалкой, ничтожной и ненужной была в его глазах на самом деле. Это было как если бы стена, на которую я опиралась, внезапно рухнула и погребла меня под обломками. Но я бы выдержала и это. Ради нашего счастья...

О чем я только думала своими наивными мозгами?

Слова — они ранят, но заживают, однако той ночью Наиль впервые… перестал быть человеком.

Он не стал дожидаться, пока я отойду от шока.

Когда-то нежные поцелуи стали ранами от укусов, оставлявшими синяки на шее и плечах, кровоподтеки.

Когда я попыталась оттолкнуться, он придавил меня всей своей тяжестью, его дыхание хрипело у самого уха. Я умоляла, но мои слова тонули в его пьяном рычании. Это было не соитие, а акт доминирования, уничтожения моей чистоты. Моих искренних чувств, что не успели окрепнуть.

Боль была острой, раздирающей, каждый толчок казался ударом ножа. Я лежала, уставившись в балдахин кровати, чувствуя, как от меня отдаляется всё — свет, звуки, сама надежда. Я была просто куском плоти, над которым совершали насилие. А потом наступила пустота, холодная и всепоглощающая.

После этого всё изменилось. Навсегда... Зародыша любви больше не было. Он просто не выжил.

Ночи превратились в предсказуемую, отвратительную пытку. Я научилась уходить в себя, в тот самый внутренний чулан, пока моё тело подвергалось всяческим издевательствам.

Днём перестало светить солнце — потому что слуги, в частности моя тогдашняя фрейлина Саша, с которой я по глупости делилась слезами, распустила перекошенные слухи. Шепотки за спиной, злорадные взгляды стали моей новой реальностью. И в этой темноте моя детская, отчаянная доверчивость потянулась к тому, кто всегда казался оплотом доброты и понимания — к маркизе Лии Паолини.

Я жаждала совета, поддержки, хоть какого-то сестринского тепла. А она… она самым мерзким, изощренным способом воспользовалась моим доверием. Её «утешения» всегда содержали яд, её советы заводили в тупик, а мои самые сокровенные страхи и неуверенность она, как я потом поняла, тут же доносила до Наиля и его близкого окружения, выставляя меня слабой и недалекой. Она играла на моей наивности, как искусный скрипач.

После этого наши с Наилем и без того испорченные отношения окончательно превратились в адову бездну. Он, почуяв мою полную беззащитность и отсутствие даже призрачной поддержки при дворе, стал ещё более жестоким. Он унижал меня при каждом удобном случае — колкими замечаниями за столом, пренебрежительным тоном перед советниками, демонстративной холодностью. Он доводил до слез, а потом насмехался над этими слезами. Разве что не взял силой при всех — но иногда его взгляд в переполненном зале говорил так ясно, что я чувствовала себя абсолютно голой.

Пережив всё это, видеть его взгляд, полный этого нового, животного восхищения и желания… От этого тошнило сильнее всего.

Он отвратителен.

Грязная, самодовольная свинья.

Двуличная тварь, которая может одним вечером разбить тебе лицо, а другим — смотреть как на желанный трофей.

Стоя сейчас, ощущая на себе его липкий, влажный взгляд, меня буквально выворачивало наизнанку. Тошнота подкатывала к горлу горьким комом.

Казалось, он чувствовал... Знал, как был мне неприятен, и злился от этого сильнее.

Дальше все происходило как в кошмарном сне.

Он поднялся и, не говоря ни слова, грубо взял меня за руку, потащив в сторону опочивальни. Протест застрял у меня в горле — я знала ему цену.

Его прикосновения были лишены даже притворной нежности, это была быстрая, жесткая процедура, где я была лишь объектом.

Одежда срывалась, не рвалась, но снималась с такой бесцеремонностью. Я прикрыла глаза, стараясь дышать ровно, но каждый вдох пах им, этой смесью вина, пота и подавляющим доминированием.

Наиль небрежно перевернул меня на живот и подтянул за бедра, вынуждая выгнуть спину. Я уткнулась лицом в прохладную шелковую подушку, впитывая слезы, которые текли сами по себе. Внутри — пустота, холодная и бездонная. Я отключила все чувства, паря где-то под потолком, наблюдая за жалкой, безвольной фигурой на огромной кровати, терпящей этот отвратительный, механический акт. Единственным звуком, кроме его тяжелого дыхания и влажных звуков, был приглушенный шепот собственных мыслей.

Скоро закончится. Всегда заканчивается. Просто переживи.

Когда всё закончилось, он просто отвернулся, будто выполнил какую-то рутинную обязанность. Я лежала неподвижно, чувствуя, как холод ползет по коже, замещая отвратительное тепло. Внутри не было ни злости, ни горя, а облегчение.

Я отделалась малой кровью... Вот только ошиблась.