— Ничего… — голос у него хриплый, но смотрит он, не отрываясь.

— Костя, — у меня подгибаются колени. — Не над…

Но договорить не успеваю.

Потому что он наклоняется вперёд и нежно, очень нежно и ласково касается своими губами моих.

Ахнув от неожиданности, вцепляюсь ослабевшими руками ему в отвороты халата.

А мужчина тут же отстраняется. Но буквально на несколько сантиметров.

Заглядывает мне в глаза с такого близкого расстояния, что я могу разглядеть его радужку и своё смутное отражение в расширившихся зрачках.

— Что творишь?!.. — выдыхаю шёпотом.

— Понятия не имею… — такой же тихий ответ.

И снова поцелуй. Но уже крепче, сильнее, он не осторожничает, углубляет прикосновения, заставляя осесть, повиснуть на его руках, которыми меня крепко прижимают к твёрдому телу.

— Кость… — выдыхаю, когда от меня отрываются на секунду.

— М-м-м? — его ладони поглаживают мне талию и спину, но очень целомудренно и ниже не спускаются, словно мужчина понимает, что я тут же вырвусь.

— Мы в разводе… — напоминаю, тяжело дыша.

— Я помню.

— Мы бывшие муж и жена, — уточняю ещё раз, потому что отпускать меня явно не собираются.

— Угу… — невнятное, когда он зарывается мне в волосы.

— Тебя ничего не смущает?.. — передёргиваюсь и с трудом сдерживаю оханье, когда меня целуют в шею сразу под мочкой уха.

Вот гад! Помнит, что у меня это самая эрогенная зона!

— А тебя? — Костя чуть отодвигается, смотрит на меня внимательно.

— Я…

Запутавшись, не знаю, что сказать. Только хлопаю глазами, глядя на него.

И он, тяжело вздохнув, отодвигается. Удерживает меня двумя руками, помогая восстановить равновесие. И даёт отступить.

И в ту же секунду раздаётся стук в дверь.

— Константин Альбертович, — слышится голос секретарши Иры. — Вас очень просили подойти в гематологию. Сложный случай.

Щёки у меня начинают полыхать, потому что я понимаю, что девушка сознательно и деликатно даже не заглядывает в кабинет, хотя могла бы.

А это значит… значит, слухи о нас уже пошли! А если не пошли — то сейчас пойдут! Когда заведующая выйдет из кабинета главврача с распухшими от поцелуев губами и красная, как рак!

Стыдобища-то какая!

И главное, с кем! С бывшим мужем!

Вспомнить только все поговорки про наступить на те же грабли и войти в ту же реку! Лара, ну где были твои мозги?!

— Не начинай! — негромкое от Константина, который, оказывается, всё это время смотрел на меня.

— Не начинай что? — неловко отвожу глаза.

— Вот это вот всё! Я знаю это твоё выражение лица, — он качает головой. — Не накручивай сама себя! Я сейчас пойду в отделение. А потом мы… поговорим, Лар. Чуть позже. Хорошо? Нам нужно поговорить.

Я не спрашиваю, о чём нам надо поговорить.

Не знаю, почему — то ли боюсь услышать ответ, то ли понимаю, что сейчас не время. А возможно, и первая, и вторая, и ещё несколько причин.

Просто киваю и разворачиваюсь к выходу из кабинета.

— Лара, — несётся мне вслед.

— Что? — спрашиваю сдавленно, приостанавливаясь, но не глядя на него.

— Я тебя очень прошу… не делай вид, что ничего не произошло, хорошо? — его голос звучит мягче, чем обычно. — И меня не заставляй. У меня… не получится уже.

— Мы на работе, — напоминаю ему суше, чем хотелось бы.

— Это как раз то, что я имел в виду, — бывший муж усмехается.

— Иди уже, — выговариваю, пытаясь, чтобы речь звучала привычно колко-отстранённо. — Тебя там сложный случай в гематологии дожидается.

— Я слышал, — он кивает. — Идём.

Обходит меня и открывает мне дверь.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не съязвить насчёт джентльменов в белых халатах.

Я же себя знаю. В ситуациях с бывшим, когда у меня ничего не получалось контролировать, я превращалась в настоящего ежа, ощетинившегося всеми колючками. Костю это всегда дико раздражало. Ещё один пунктик в копилку причин, почему мы всё-таки развелись.

Хоть и не главный, конечно…

— Лариса Александровна, у вас всё в порядке? — слышу голос и понимаю, что зависла практически на пороге кабинета.

И что на меня смотрят одновременно Константин и Ира, его секретарь. Причём Ира встревоженно, а главврач… как-то странно.

— Да, разумеется, — киваю с уверенностью, которой не чувствую. — Я в отделение.

В родильном всё привычно, всё так, как в те короткие часы, когда не происходит ничего экстренного. Даже, слава богу, не слышно тихих стонов и шуршания шагов по коридору — значит, никто этой ночью не в родах, тоже неплохо.

— Лариса Александровна, — меня в коридоре останавливает ответственный дежурный, — по «домашней» в реанимации: давление держим, гемоглобин просел, коагулограмма нехорошая, но не катастрофа. Баллон стоит, кровит минимально.

— Хорошо, — киваю, уже надевая маску и перчатки. — Кровь ещё есть?

— Есть, — отвечает ординатор. — Плазму докапаем, тромбоциты по показаниям.

— Ребёнок? — спрашиваю негромко.

— В ОРИТ новорождённых, — отвечают, тоже чуть понижая голос. — Дышит с поддержкой. Неонатологи пока без прогнозов.

Хотя бы жив. Уже хорошо.

— Ладно. Тогда я к ней, — говорю, кивнув. — Потом уеду.

Уже ухожу, когда меня догоняет фраза:

— И ещё, забыл, вас Семён Валентинович ждал!

Вот только этого мне сейчас и не хватало.

Но киваю. С Семёном нужно что-то делать.

Я вдруг понимаю, что… наши отношения надо заканчивать.

Дело не в Косте! Не в нём, уговариваю себя! Просто… ну, просто вот так. Просто мы с Семёном друг другу не подходим. Я слишком… в работе. Слишком не готова уделять время отношениям. Да и тот факт, что формально он подчиняется мне — тоже не помогает ситуации.

«Тебя ещё совсем недавно это не останавливало. Как и его».

Противный голос в голове. Заодно тут же всплывает мысль, что целоваться с бывшим мужем мне ничто не помешало! В том числе тот факт, что он, на секундочку, главврач, а я — его подчинённая и заведующая отделением в его больнице!

Фу, чёрт!

Вздохнув, отбрасываю лишние мысли и сосредотачиваюсь на происходящем в реанимационной палате. Давление. Диурез. Коагулограмма. Цвет кожи. Капельницы. Всё стабильно тяжело, но это лучше, чем могло бы быть. Так что не гневим бога и работаем дальше.

На посту мне суют на подпись бумаги, журналы, я подписываю механически, пока рука не начинает неметь. Уже переодевшись, выхожу, запираю кабинет, но уйти не успеваю — в коридоре появляется Семён.

— Ларис, — начинает мужчина, но я поднимаю ладонь.

— Сём, не сейчас, — говорю тихо, без раздражения. — Я на нуле. Давай поговорим позже. Не в коридоре и не в двенадцатом часу ночи. Хорошо?

Он смотрит на меня секунду, потом кивает.

— Хорошо, — отвечает ровно. — Конечно, ты права. Потом поговорим.

Ещё одно «поговорим». Что-то вокруг меня внезапно образовалось слишком много мужчин, которые хотят «поговорить». Вообще, это прерогатива женщин, разве нет? Пугать сильный пол фразой «нам надо поговорить».

Вздохнув, киваю Семёну и всё-таки выхожу из отделения.

Дома, в пустой и тихой квартире, снимаю обувь, кидаю сумку на пуфик и тащусь на кухню — хотя бы чайник надо поставить. Правда, набрав воды, только спустя минут десять понимаю, что забыла нажать кнопку.

Ругнувшись, иду в ванную, снимаю заколку, удерживающую волосы. Смотрю на себя в зеркало.

Там отражается уставшая женщина, уже не молоденькая, вон и морщины кое-где, и кожа не такая, как в двадцать лет, но дело даже не в этом — а в выражении глаз. Слишком много я успела увидеть за свою жизнь. Слишком много случилось и со мной тоже.

Внезапно развернувшись, иду в комнату, открываю шкаф, где на верхней полке лежат коробки, которые я не вытаскивала несколько лет. Достаю первую. Потом вторую, третью. Стряхиваю пыль.

Фотоальбомы.

Толстые, в кожаных обложках. Я ставлю их на стол рядом с кроватью, разглядываю знакомое тиснение на коже.

— Ну вот какого чёрта… — говорю сама себе негромко.

Но сажусь на край кровати, беру верхний альбом и открываю. Осторожно переворачиваю плотные картонные листы.

Мне всегда нравились распечатанные фотографии. Раньше, с плёночными фотоаппаратами, каждый кадр был на вес золота. Сейчас мы делаем тысячи одинаковых фото на мобильный — а кто их смотрит потом? Никто.

Но с «живыми» фотографиями дело другое. И пусть кому-то кажется, что это старомодно и никому не нужно.

Невольно улыбаюсь, глядя на старое чёрно-белое фото, просто вложенное между страниц. Это мои мама с папой. Какие они тут молодые… Вглядываюсь в изображение — мне в детстве все говорили, что я копия мама, а теперь видно, что и папиных черт у меня много.

— Упрямство — вот твоя основная «папина» черта, — фыркаю сама себе, вздыхаю, перелистываю страницу.

А вот я. Младенец с широченной улыбкой, открывающей по два зуба сверху и снизу. Дальше я с родителями. В фотоателье. Испуганная, в клетчатом платьишке и с бантом больше головы, не улыбающаяся, просто серьёзно глядящая в объектив фотографа.

Вспоминаю вдруг весёлый разговор, который услышала между двумя молоденькими медсёстрами — в последнее время в социальных сетях завирусился тренд, как иностранцы пытаются делать «славянский взгляд». Щурятся, дуются, что-то там изображают. Мне даже показали пару видео.

Хмыкаю, а потом даже немного неприлично хохочу, глядя на собственное фото, где мне лет десять. Я там смотрю в камеру исподлобья, чем-то дико недовольная. Вот вам «славянский взгляд». У нас это в крови, ребята!

Отсмеявшись и вздохнув, откладываю этот альбом и беру другой.

Я хотела посмотреть именно его.

Но не решилась сделать это сразу. А теперь, набрав воздуха в грудь, резко открываю. И зависаю на первом же фото.

Наша с Костей свадьба.

Господи, какой же он здесь молодой… А я? Тоже девчонка самая настоящая, худющая, глаза на пол-лица…

А улыбка почти такая же, как когда я демонстрировала все свои четыре зуба. Широченная, счастливая — помню, я не могла прекратить улыбаться, меня даже не трогало кислое выражение лица свекрови, мы с мужем не сводили друг с друга глаз.

Да, вот и это фото. Смотрим друг на друга, сидя за столом.

В груди вдруг становится тесно от вернувшихся эмоций, дыхание сбивается. А ещё… я замечаю яркий румянец у себя — той Лары на фото — на щеках, и моё лицо начинает гореть.

Эта фотография сделана уже после того, как мы с Костей сбежали из-за стола ненадолго. Точнее, муж меня утащил. Мы оба тогда просто не могли терпеть — влетели вместе в какую-то крошечную комнату то ли для персонала, то ли ещё для чего-то — и он притиснул меня к стене. Помню, как мы оба смеялись, задыхаясь и целуясь, путаясь в моей длинной юбке. Я дёрнула его за рубашку, ослабляя узел галстука и оторвала пуговицу, а он порвал на мне трусы. Так я и догуливала оставшуюся свадьбу без белья…

Закусываю губу, сглатываю, чувствуя, как начинает тянуть внизу живота, и захлопываю альбом.

Лара, что творишь?!

Да, мы были молоды. Мы любили друг друга. Да что там любили, с ума сходили.

Но ведь всё в прошлом. Между нами накопилось слишком много всего, в том числе недоверия и боли, которую мы не смогли пережить вместе. Нам стало проще по-отдельности.

А стало ли?

В памяти всплывает вдруг поцелуй в моём кабинете несколько часов назад.

Стискиваю зубы и всё-таки открываю альбом снова, но уже на середине. Последнее фото. Дальше там пустые страницы. Я должна напомнить самой себе… должна.

Осторожно касаюсь пальцами фотографии, где Костя обнимает меня со спины. У меня закрыты глаза, на губах мягкая улыбка.

И мы оба держим руки на моём округлившемся животе.

— Вспомни, — говорю вслух, заставляя себя вернуться туда. — Вспомни.

И вздрагиваю, услышав резкий звонок в квартиру.

— Какого чёрта… — испуганно подскакиваю, сердце колотится.

Звонок повторяется. Я тихонько, словно меня можно услышать снаружи, подхожу к входной двери, заглядываю в глазок… и, отпрянув, прижимаюсь спиной к противоположной стене.

— Лара, я знаю, ты дома. Открой мне, пожалуйста, — раздаётся приглушённый голос бывшего мужа.