Открываю рот, но не знаю, как и что сказать.

Мы ведь уже всё сказали друг другу. Сначала — когда были женаты. Потом — когда разводились.

Что ещё могут говорить люди, такие близкие и одновременно такие чужие?

И кажется, Костя тоже это понимает. Потому что как-то печально улыбается.

— Спасибо, что… дождался здесь, — говорю в итоге, потому что молчание становится неловким.

— Всегда пожалуйста, Лар, — мужчина поднимается, кивает. — Ты же знаешь.

— Угу, — отвожу взгляд.

— Я сейчас приду, — доносится до меня.

Константин действительно приносит чай быстрее, чем я успеваю собраться с мыслями. У него вообще всегда так было: если он решил, что нужно что-то сделать — то делает, не рассуждая вслух и не давая возможности поспорить.

Ставит на стол чашку, рядом кладёт маленькую шоколадку и пакетик с печеньем из какого-то «дежурного» запаса.

— Пей, — командует, кивая на чай.

— Я не маленькая, — ворчу по инерции, но беру стакан обеими руками, потому что пальцы всё ещё не до конца слушаются.

Первый глоток сразу заставляет почувствовать себя значительно лучше.

— Шоколадку тоже, — добавляет Костя. — И бога ради, не начинай мне тут строить из себя железную леди!

— Что ты меня лечишь, — криво усмехаюсь, отламываю кусочек, кладу в рот. — Я, конечно, акушер, а не гематолог, но что у меня сахар в крови упал, и сама смогу определить!

— Я тебя не лечу, — спокойно отвечает он, садится на стул напротив, вытягивает ноги. — И падение сахара — это ладно бы. Но мне не нужно падение в обморок заведующей отделением, особенно на фоне проверок и экстренных случаев.

— Мне тоже не нужно, поэтому и не спорю, — парирую, хмурясь.

Правда, получается слабее, чем хотелось бы.

Мы несколько минут молчим. Я жую шоколад и чувствую, как теплеют пальцы, как отпускает ту стальную стяжку под рёбрами, которую я даже не всегда замечаю — но которая всегда есть, когда работа идёт валом. Константин смотрит на меня внимательнее, чем надо бы начальнику.

— Ты специально меня ждал? — спрашиваю, чтобы вернуть разговор в безопасную плоскость.

— Да, — отвечает без паузы. — СЭС я на себя забрал. Замечания два, ну ты и сама в курсе, какие: маркировка вскрытия расходников и игрушка в интенсивке. Мы закроем актами и инструктажем, уже сегодня. И да… я не должен тебе это говорить, но я отдельно объяснил начмеду по хирургии, что оперблок — не место для его спектаклей.

Я морщусь.

— Ты ему всё равно ничего не сделаешь, — говорю устало. — Он много лет на своей должности, всегда выкрутится. У него талант.

— Я не собираюсь ничего ему делать, — спокойный, уверенный в себе тон бывшего мужа раздражает сильнее, чем если бы он повысил голос. — Я собираюсь управлять вверенным мне учреждением. И если начмед по хирургии вместо работы ходит и ищет, как бы посильнее укусить заведующую родильным отделением, то у меня, как у главного врача, будет к нему очень интересный список вопросов. Что вы с ним не поделили?

— Анестезиологов? — хмыкаю и вздыхаю. — На самом деле… тебе сложно придётся. Тебя, как «пришлого», воспринимают с опаской. И прежде чем заводить себе таких недоброжелателей, как Денис Аркадьевич, ты бы как следует подумал.

— Я сейчас не понял, это ты обо мне переживаешь? — в голосе мужчины прорезается юмор.

— Разбежался! Не принимайте на свой счёт, Константин Альбертович, — фыркаю, качая головой.

— А я-то уж было понадеялся, — он кидает на меня саркастический взгляд, но тут же отворачивается.

Я допиваю чай и откидываюсь на спинку кресла. Мир чуть-чуть стабилизируется, но голова всё ещё тяжёлая.

— Последняя… те роды на дому, — произношу, возвращаясь к главному. — Она в реанимации сейчас. Риск ДВС высокий.

— Понял, — кивает Константин. — Насчёт ребёнка…

— Неонатологи с ним работали, подробности не знаю пока. Очень надеюсь, что очередной младенческой у нас не случится, — вздыхаю, крутя в голове привычные мысли, которые возвращаются при каждом таком случае.

Да, эти дамочки, наслушавшись «просветлённых» товарищей и тех якобы ужасов и инфекций, которые ожидают их в роддоме, рожают дома. А потом, если что-то идёт не так, едут на скорой к «кошмарным врачам-убийцам». Которые отдают свои годы жизни, в мыле и крови отчаянно пытаясь спасти жизнь этих дурочек и их детей.

А потом, если не дай бог, у нас не получается — нас же и имеют и в хвост и в гриву во всех инстанциях за показатели материнской и младенческой смертности. Снимают категории, потому что гибель матери в родах — это гарантированное понижение врача. Который на эту первую или высшую категорию, чтобы получать крошечные прибавки к зарплате, пахал годами.

Ну что ж… как я читала где-то, планета, знаете ли, вертится. Можно вращаться вместе с ней, а можно зацепиться за что-нибудь и протестовать — но тогда тебя собьёт с ног.

На меня вдруг накатывает неукротимое желание встать и бежать к пациентке. Проверить, как она там.

— Сейчас пойдёшь, посиди ещё пять минут, — слышу тихое и даже вздрагиваю, поднимая глаза на Костю, который, оказывается, всё это время наблюдал за мной.

— Ты меня пугаешь, — нервно усмехаюсь, но он не улыбается в ответ.

— Лар, я… хотел спросить у тебя кое-что… — начинает немного странным голосом.

Я уже открываю рот, чтобы спросить, что именно, потому что пауза затягивается, когда раздаётся стук в дверь.

Стук короткий, уверенный, знакомый.

— Ларис? — голос Семёна.

Я вздрагиваю, Костя дёргается назад, лицо у него мгновенно замыкается, становится хмурым, равнодушным, таким… главврачебным.

— Войдите! — говорит недовольно вместо меня.

Дверь приоткрывается, Семён заглядывает в кабинет и сразу замирает. На секунду я вижу, как у него в глазах складывается картинка: я в кресле, не совсем в форме, Константин рядом, слишком близко.

— Я… — Семён кашляет, переводит взгляд на меня. — Лариса Александровна, вас по пациентке в реанимации спрашивают. И ещё… вас искал Денис Аркадьевич, — добавляет почти механически и только потом замечает: — Добрый день, Константин Альбертович.

— Добрый, Семён Валентинович, — Константин смотрит на него без улыбки. — По пациентке мы идём сейчас. Денис Аркадьевич пусть ищет меня, если ему так хочется.

Семён моргает, явно не ожидая таких слов. Я чувствую, как между ними растёт напряжение, и мне от этого неловко и неприятно — как будто без внутренних распрей у нас дел не хватает.

— Семён Валентинович, — говорю устало, но мягко. — Всё нормально. У нас экстренная после домашних родов, я просто… на минуту присела. Сейчас пойду в реанимацию. Вы со мной?

Семён кивает, но взгляд у него остаётся напряжённым.

— Конечно, — отвечает ровно.

Мы с Константином встаём одновременно, ноги у меня до сих пор слегка ватные, но держат. Вздохнув, прохожу к выходу из кабинета и случайно замечаю кинутый Семёном в сторону главного врача неприязненный взгляд.

Ох, не нравится мне это. Надо поговорить с ним. Каких-то собственнических замашек я у Семёна никогда не замечала, но… у него ведь и конкурентов не было, правильно? Эта мысль приходит в голову автоматически, смысл её доходит до меня не сразу. А когда доходит — я чуть было не спотыкаюсь!

Каких ещё конкурентов?! С чего я вдруг решила, что… Так, Лара, тебе надо прочистить мозги. Абсолютно точно! У вас с Тейхманом у каждого своя жизнь! У него эта, как её там, министерская Ирина. У тебя…

А что у меня?

У меня одинокие вечера, забота о его же матери и работа. Работа и ещё раз работа.

На какую-то странную, невозможную секунду мне хочется повернуться к бывшему мужу и спросить его… Оно того стоило? Он счастлив сейчас?

Но, конечно, ничего не спрашиваю. Вместо этого иду в реанимацию, потому что там пациентка в крайне тяжёлом состоянии, потому что там сейчас наверняка её муж, потому что их ребёнок тоже в реанимации, а у меня даже пока нет информации от неонатологов по прогнозам.

В палате мы каждый работаем по своему профилю, но в команде.

Константин стоит рядом, не лезет, но я чувствую его присутствие, как в операционной, когда ты знаешь: рядом есть тот, кто в случае чего подстрахует. Семён делает отметки, задаёт вопросы анестезиологу, но я вижу, как он время от времени смотрит на Константина, словно сравнивает и одновременно ревнует. Господи, к чему? Что тут можно сравнивать?

Когда мы выходим обратно в коридор, ко мне тут же подскакивает старшая акушерка.

— Лариса Александровна, — говорит быстро, — там родственники этой Натальи уже приехали. Дикий скандал закатывают! В приёмном вопли… сюда их, конечно, нельзя…

Константин делает шаг вперёд.

— Родственников ко мне, — произносит спокойно. — В мой кабинет. Сейчас.

— Я врач, которая проводила операцию, — напоминаю ему тихо.

— А я главный врач этого бардака, — слышу такое же тихое в ответ.

— Может, вместе? — против воли смотрю на него сочувственно.

И ловлю внимательный взгляд.

— Вместе? — он улыбается еле заметно уголком губ.

— Ну… — мне становится неловко. — Ты главврач, я заведующая. Конечно, вместе, то есть… в смысле…

Улыбка на лице Константина на секунду становится шире, но он тут же снова делает серьёзное выражение лица.

— Ну пойдёмте, госпожа заведующая. Разберёмся, что там за скандал, — поводит рукой в сторону, предлагая мне идти и добавляет одними губами: — Вместе.

В приёмном действительно вопли, и я слышу их ещё до того, как мы доходим до поворота. Голоса гулко звучат в полупустом сейчас помещении, болезненно отдаются в начавших ныть висках. Выйдя из коридора, кидаю короткий взгляд в сторону. Молоденькая акушерка на посту выглядит так, как будто пытается решить, стоит уже вызывать полицию или можно пока что повременить.

Зато когда видит меня и Тейхмана в качестве тяжёлой артиллерии, немного приободряется, глаза уже не такие круглые и испуганные.

Вздыхаю про себя. Когда-то и у меня такие были. Наверное.

Сейчас уже даже странно представлять такое.

Орут родственники родильницы, поступившей к нам после родов на дому. Все эти претензии я за свой, чего уж там греха таить, приличный срок работы акушером-гинекологом слышала не раз.

Куча-мала из невежества, убеждённости в собственной правоте и тупого упрямства.

— Вы! Врачи-убийцы! Всё было хорошо, пока Наташенька не оказалась здесь! — визжит пожилая женщина не слишком опрятного вида.

— Ребёнка украли! — вторит ей такой же поношенный мужичок. — Здесь у вас одни сплошные стафилококки и зараза!

— Родственники пациентки Смирновой! — повышает голос Константин, но его никто не слушает.

— Да мы вас!

— В суд!

— Угробить хотели!

— Мы сейчас напишем все документы! Мы заберём ребёнка! Не имеете права держать!

— Господа! — Тейхман пробует ещё раз, я слышу в голосе мужчины ледяные нотки и с трудом успеваю задавить в себе мгновенное желание положить руку ему на плечо, чтобы успокоить.

Он иногда заводился… слишком уж.

Особенно когда сталкивался с такими вот «просветлёнными» товарищами. У меня с ними опыта больше, почему-то насчёт родов все считают себя специалистами — дескать, чего там, все же рожают. К гематологу идут всё-таки чуть более подготовленными.

— За всё ответите…

— Засудим…

— Заткнулись все!!! — накрывает весь приёмный покой громовой голос главного врача.

От тишины, внезапно воцарившейся вокруг, у меня чуть было не закладывает уши.

— Вот и прекрасно, — уже нормальным, хоть и по-прежнему сердитым голосом обращается к окружающим Константин. — Я главный врач! Родственники пациентки Смирновой — ко мне в кабинет!

Притихшие мужчина с женщиной покорно поворачиваются в нужную сторону, следуя за Тейхманом.

— Ох ничего себе какой Константин Альбертович у нас… — тихий шёпот за моей спиной.

Я оборачиваюсь и успеваю поймать восхищённые взгляды, которыми обмениваются акушерка с медсестрой. И недовольный, даже раздражённый — Семёна, который, оказывается, тоже уже спустился в приёмный.

— Он главный врач или командир на плацу? — бурчит мужчина себе под нос. — Проблемы у нас будут из-за такого!

Смотрит на меня, словно пытается понять моё отношение к этому, но я делаю невозмутимое лицо и тороплюсь за «делегацией» к кабинету.

— А теперь слушаем меня внимательно, — разворачивается лицом к родственникам Константин, когда мы все оказываемся у него в кабинете, и я, зайдя последней, тихонько прикрываю двери. — Ваша жена и ваша… — смотрит сначала на мужчину, потом на женщину, делает интонацию вопросительной: — …дочь?..

— Да, — кивает уже увереннее та.

— Прекрасно! Поступила к нам с массированным кровотечением. Счёт шёл на минуты. Если бы мы, точнее, врач, оперировавшая вашу жену, заведующая родильным отделением Лариса Александровна, — он кидает на меня короткий взгляд, и следом за ним в мою сторону поворачиваются и родственники, — не остановила кровотечение, последствия были бы необратимы. Что бы вы там ни говорили на тему, что это случилось само и буквально за минуты, мы все здесь понимаем, что нет — не за минуты. Ваша жена разродилась ребёнком, а потом вы ждали, пока у неё выйдет послед, — поворачивается к мужчине. — И не дождались. Да ещё и начали тянуть за пуповину, чего делать категорически нельзя. Не надо мне сейчас рассказывать, что всё было не так! — останавливает начавшего что-то говорить мужа категорическим жестом.

— Она поправится? — после паузы произносит он.

— Она в крайне тяжёлом состоянии, — отвечает Константин. — Я не собираюсь вам лгать. Риск летального исхода всё ещё очень высок.

— Но кровь ведь… вы же остановили…

— Дело не только в этом, — делаю шаг вперёд, кинув взгляд на Костю, и тот еле заметно кивает.

Объясняю всю ситуацию, как могу просто, понятными словами. Не уверена, что они меня слышат — настроены всё равно крайне недружелюбно, особенно мать пациентки.

— Вам бы лишь бы отрезать что-то! — бросает в конце концов раздражённо. — На органы потрошите людей, а потом продаёте это всё, можно подумать, никто не знает, чем вы тут занимаетесь!

С трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза и не ответить грубостью.

— Матка — не тот орган, который можно пересадить, — произношу холодно.

Женщина только отмахивается.

Ну да, конечно. Проще же верить всяким «расследованиям» в непонятно каких изданиях и на мусорных сайтах.

Убеждать их, что мы спасли несчастной женщине жизнь, бессмысленно. Всё равно не поверят. Для таких людей происходящее делится на чёрное и белое без всяких полутонов.

Но нам хотя бы удаётся добиться, чтобы они не препятствовали дальнейшему лечению и не требовали немедленно забрать ребёнка. Потому что, разумеется, никто бы им его не отдал — это заведомое оставление малыша в опасности, но нервы нам всем бумажками и проверками потрепали бы знатно.

А нам этого добра и так хватает.

В итоге, когда родственники наконец выходят из кабинета, мы с Костей с синхронным стоном просто валимся на стулья друг напротив друга.

— Лар, — спустя минуту говорит мне мужчина. — Шла бы ты домой, а?

— Чего вдруг? — выговариваю с трудом, поднимаю на него глаза.

— У тебя уже была проверка, экстренные и… что там ещё…

— Твоя Ирина из министерства с проверкой, — напоминаю ему.

— Она не моя, — морщится он. — А на улице ночь уже!

— Да? — растерянно перевожу взгляд за окно. — Да… надо же… я и не заметила…

— Вот и я о чём, — он кивает, медленно, тяжело встаёт, подходит ко мне. — Давай, Дюймовочка, поднимайся… — тянет меня за руку, и я от растерянности подчиняюсь — и тут же оказываюсь в его объятиях.

— Ты… Кость… ты что? — выдыхаю, потому что мужчина вдруг замирает, и его взгляд сползает на мои губы.