— В интенсивной терапии? — сотрудница сразу оживляется, словно ей наконец подкинули добычу. — Пойдёмте.

— Пойдёмте, — киваю и заставляю себя двигаться спокойно. — Только учтите: там пациентка после тяжёлого хэлп-синдрома, состояние стабильное, но палата режимная. Маски и халаты обязательно.

— Да-да, абсолютная правда, — Денис Аркадьевич улыбается, вроде как подтверждая мои слова, но в этой улыбке нет ни грамма желания помочь.

Там одно удовольствие от того, что он попал в цель.

В палате интенсивной терапии тихо, Аля спит. Я на секунду задерживаю взгляд на её лице, потом на мониторах, по отработанной привычке проверяя показатели, но быстро возвращаюсь в «шкуру» заведующей.

Жираф действительно стоит на подоконнике. Мягкий, оранжево-жёлтый, с глупыми пластиковыми глазками. И понятия не имеет, что сейчас станет причиной служебной проверки.

— Это что? — сотрудница СЭС смотрит на несчастного жирафа так, как будто это биологическая бомба.

— Игрушка, — отвечаю ровно. — Принесли родственники. Правилами это запрещено. Мы уберём.

— Почему не убрали сразу? — её тон становится жёстче.

— Потому что в момент экстренного кесарева и послеоперационного ведения у меня приоритет — давление пациентки, коагулограмма, риск кровотечения и жизнь ребёнка, — отвечаю ровно, смотрю на неё прямо, не отводя глаз. — Игрушка не являлась фактором, влияющим на исход дела, но да, это нарушение режима. Сейчас исправим.

— Уберите немедленно, — командует она. — И зафиксируйте актом! В присутствии старшей медсестры.

— Ярослава Владимировна, — отрываю взгляд от проверяющей, обращаюсь к медсестре, зашедшей в палату за нами, — акт сделайте. Игрушку — в пакет, утилизация как предмет из режимной зоны.

Старшая медсестра кивает, уже достаёт перчатки. Денис Аркадьевич стоит у двери и наблюдает так, словно смотрит занятную пьесу, который сам же и заказал.

— Отлично, — женщина удовлетворённо кивает. — Дальше документация по интенсивной. Журналы кварцевания, дезобработки, контроль температуры.

— В ординаторской, — отвечаю, позволив себе чуть-чуть выдохнуть. — Пройдёмте.

Мы выходим в коридор, и я чувствую, как челюсть сводит от напряжения. Отвратительные ощущения, честно говоря. Я злюсь на себя за то, что упустила момент с игрушкой, на чёртова начмеда, который преподнёс этот факт проверке на блюдечке, да и на проверяющих тоже злюсь... но и демонстрировать это не могу.

— Лариса Александровна, — негромко говорит Ярослава Владимировна мне в спину, — я всё подтяну. Не переживайте.

— Всё в порядке, — киваю ей, отвечаю так же тихо.

Не в порядке, конечно, но разнос своим я тоже устрою позже и отдельно, а не сейчас. Ловлю ехидную усмешку начмеда по хирургии, который сворачивает в соседний коридор, и прикусываю язык — так хочется сказать ему вслед какую-нибудь гадость.

В ординаторской проверяющие рассаживаются, мужчина листает журналы, женщина задаёт привычные и знакомые вопросы. Я отвечаю быстро и по делу, стремясь закончить это всё поскорее. И где-то в середине этого бумажного ада у меня вибрирует телефон в кармане халата.

Старшая акушерка.

Я смотрю на экран и мгновенно понимаю: если Марина звонит во время проверки — значит, не просто так.

— Простите, — говорю проверяющим, уже поднимаясь. — У меня ургентная ситуация, я должна ответить.

Мне явно хотят возразить, но я уже прижимаю телефон к уху.

— Лариса Александровна, — голос Марины ровный, но напряжённый, — у нас в приёмном поступление. Кровотечение. Роды на дому, третьи. Давление падает.

У меня внутри всё замирает.

— В оперблок готовьте, — говорю чётко. — Анестезиолога срочно. Кровь заказывайте. Я бегу.

Поднимаю взгляд на проверяющих.

— У нас экстренная ситуация, — произношу спокойно. — Я сейчас ухожу в операционную. Старшая медсестра продолжит сопровождение и предоставит все документы. Это допустимо, потому что я отвечаю за пациента.

Сотрудница открывает было рот, но закрывает его, потому что даже ей сложно спорить с экстренной ситуацией в роддоме. Её спутник только кивает, он явно видел такое много раз. Вообще он как будто поспокойнее и… поопытнее своей коллеги.

И тут в дверях ординаторской появляется Константин.

Он смотрит на меня, на проверяющих, на Ярославу Владимировну с уже дёргающимся глазом, и всё понимает за секунду.

— Лариса Александровна идёт на экстренную, — говорит спокойно, но так, что спорить невозможно. — Я, как главный врач, остаюсь с вами. Продолжим. Все вопросы по документации — ко мне и к старшей медсестре.

Удивлённо смотрю на Константина. Чтобы главврач занимался представителями СЭС, которые пришли по душу роддома?! Но мужчина смотрит на меня, и во взгляде только чуть хмурая, спокойная сосредоточенность и понимание ситуации. Без слов кивает, я киваю ему в ответ и вылетаю из ординаторской.

В приёмном пахнет железом. Кровь всегда пахнет одинаково, вне зависимости от того, в каком отделении ты её видишь, и я ненавижу себя за то, что у меня на такие вещи нюх.

Каталка стоит поперёк коридора, над ней суетятся Марина Анатольевна и дежурный врач. Женщина на каталке бледная до синевы, губы серые, глаза полуприкрыты. Простыня под ней мокрая и уже пропиталась насквозь, кровь капает на пол, натекла приличная лужа.

— Роды на дому, — быстро докладывает мне Марина. — Третьи. Это она сказала. Пуповина обрезана чем-то… не спрашивайте. Послед не вышел полностью. Они тянули. Кровило с самого начала, но ждали, пока само остановится. Привезли только когда она упала в обморок и ливануло.

«Ждали, пока само остановится». Отлично. Всё как мы любим.

— Ребёнок где? — спрашиваю на ходу, уже надевая перчатки.

— У неонатологов, — акушерка поджимает губы, мы обмениваемся взглядами.

Похоже, всё плохо.

— Давление?

— Семьдесят на сорок, — отвечает анестезиолог, тот самый худой из хирургии. — Пульс сто сорок. Вена одна держится, вторая валится. Я уже поставил катетер, но нужен второй доступ, лучше центральный. Кристаллоиды пошли. Кровь заказали.

— Матка? — киваю дежурному.

— Атония, — короткий ответ. — Реагирует плохо. Подозрение на остатки плацентарной ткани.

— В операционную, — командую резко. — Живо!

Нами сейчас двигает одна цель — успеть. В такие моменты отделение работает, как единый организм: каждыйподхватывает и подстраховывает другого, никто не задаёт лишних вопросов, потому что все и так знают, что поставлено на карту.

В операционной лампы вспыхивают в первый момент чересчур ярко, режут глаза. Анестезиолог уже ставит центральный доступ, старшая акушерка готовит утеротоники, медсестра разворачивает набор.

— Окситоцин идёт, — докладывает Марина.

— Готовьте на ручной контроль полости матки, — бросаю ассистенту. — И зовите операционную сестру — мне нужен инструментальный набор.

Женщина стонет под наркозом, пока её вводят в общий: с такими показателями и с таким объёмом кровопотери не до разговоров.

— Начали, — говорю и кладу ладонь на низ живота.

Я работаю быстро: ручной осмотр — аккуратно, но без сантиментов. И почти сразу чувствую то, чего не должно было там оставаться: мягкие, рыхлые остатки плаценты, которые не дают матке сократиться.

— Есть ткань, — говорю коротко. — Удаляю.

— Давление падает! — резкое от анестезиолога. — Пятьдесят на тридцать!

— Кровь! — не отвлекаясь от пациентки, повышаю голос. — Где кровь?!

— На лифте! — кричат в ответ.

Мы все понимаем, ждать нельзя.

— Баллон! — командую негромко. — Тампонада!

Акушерка подаёт, я ставлю баллон, заполняю, чувствую сопротивление — матка хоть немного начинает отвечать.

— Кровь пришла! — наконец, как музыка.

Пакеты красного и плазмы кладут на стойку, капают быстро. Анестезиолог выдыхает, но ненадолго.

— Держится… — бросает он. — Держится чуть лучше. Шестьдесят пять на сорок.

— Держи, — бормочу себе под нос, хотя пациентка, конечно, никак не может меня слышать. — Держи, девочка, давай...

Мы выходим на ту тонкую грань, когда «ещё чуть-чуть» отделяет живую женщину от страшной статистики. Все мы ненавидим эту грань. И всё равно каждый раз снова встаём на неё. Потому что больше некому.

— Кровит меньше, — наконец говорит Марина.

Я кидаю взгляд на пол. Да. Лужа больше не прибывает с такой скоростью. Матка начинает каменеть, не сразу, как будто через силу, но начинает.

— Хорошо, — выдыхаю, чувствуя, как стекает с шеи на ключицу, щекоча кожу, капелька пота. — Мониторинг. Переводим в реанимацию. Наблюдение, контроль коагулограммы, гемоглобин каждые… — запинаюсь на секунду, потому что в голове пустота. — Каждые… по протоколу. Марина, сама знаешь.

— Знаю, — отвечает она мягко, как будто понимает, что у меня сейчас вырубается батарейка.

Я мою руки слишком долго, словно вода может смыть не только кровь, но и бешеное напряжение, сконцентрированное сейчас внутри меня. Переодеваюсь на автомате. Помыться бы... В коридоре мелькают лица, кто-то что-то говорит, но слова пролетают сквозь сознание, не цепляясь.

Когда наконец дохожу до своего кабинета, мир вокруг становится вязким. Ноги как чужие, руки словно оттягивают вниз плечи. Я толкаю дверь, захожу внутрь — и только тогда позволяю себе выдохнуть.

Тишина. Тёплая, кабинетная, обманчиво спокойная. И я почти благодарна ей… пока не понимаю, что она не пустая.

В полумраке у окна стоит Константин.

Я не заметила его сразу. Он не двигается, никак не обозначает своё присутствие — просто ждёт.

— Ты… — вырывается у меня, и голос звучит странно, как чужой. — Ты что здесь делаешь?

Делаю шаг к столу, чтобы сесть, но ноги вдруг подгибаются, пол уходит куда-то в сторону, и я почти теряю равновесие.

И в ту же секунду он оказывается рядом.

Руки — сильные, уверенные — ловят меня так быстро, что я даже не успеваю испугаться. Ладонь на моей спине, другая — на локте, и я оказываюсь прижата к нему вплотную.

— Тише, — говорит мужчина низко, почти шёпотом. — Тише. Дыши.

Я хочу оттолкнуть его. Хочу сказать, что мне не нужна его помощь. Что я и сама справлюсь. Но не могу. Потому что в этот момент… понимаю, что не справлюсь. Я и правда не смогу удержаться на ногах.

А он крепкий, как стена, которая не даст упасть.

— Ты… — пытаюсь снова, и на секунду становится смешно, что у меня даже ругаться сил нет. — Ты должен быть… с СЭС…

— Я был, — спокойно отвечает Константин, не отпуская меня. — Они ушли. Документы приняли. Замечания мелкие, не переживай. Игрушку ты убрала?

Я хрипло усмехаюсь, но звук выходит каким-то жалким.

— Убрала. Жираф уничтожен. Министерство может спать спокойно.

Он не улыбается дурацкой шутке. Только крепче прижимает меня, словно проверяет: не отключусь ли.

— Ты чуть не упала в обморок, Лар. Так нельзя, ты себя загоняешь.

— Я же в сознании, — говорю упрямо, крепче вцепляясь пальцами в его халат, в тот же момент понимаю, за кого цепляюсь, и старательно выпрямляюсь, точнее, пытаюсь выпрямиться и встать ровно. — Просто… устала немного.

Он молчит пару секунд, и мне кажется, что сейчас скажет что-то... не слишком подходящее ситуации. Успеваю даже подумать, что лучше бы упала. Посидела бы — и всё прошло.

— Ты всё сделала правильно, — говорит вдруг мужчина мягко, и я понимаю, что он про последнюю пациентку. — Всё, что могла.

От этих слов в груди что-то болезненно дёргается. Я знаю, что сделала всё, что могла. И не жду признания, никогда не ждала. Но слышать эти слова приятно, чего уж там...

— Это моя работа, — выговариваю автоматически.

— Больше, чем работа, — отвечает он так же тихо. — Но я не буду спорить. Сядь. Давай, садись.

Константин аккуратно подводит меня к креслу, не отпуская до конца, пока я не сажусь в него. Потом присаживается на корточки рядом, чтобы оказаться на уровне моих глаз.

— Лар, ты сегодня ела? И если ела, то когда и что?

— Не помню, — отвечаю честно.

— Отлично, — коротко кивает он, и в этом его «отлично» столько злости и заботы одновременно, что у меня внутри всё сжимается. — Сейчас я принесу тебе горячий чай и что-нибудь сладкое. И не спорь со мной!

— Я не ребёнок, — пытаюсь возразить.

— Я тоже, — спокойно говорит Константин. — Поэтому просто послушайся совета врача!

Я смотрю на него, и меня накрывает странным ощущением. Словно мы снова на одном дежурстве, в одной операционной, где нет бывших и нет нынешних, где есть только двое взрослых людей, чья работа состоит в том, чтобы каждый день спорить — с богом? с судьбой? со смертью? И которые выцарапывают у неё чужие жизни, чаще всего ценой собственного здоровья.

Иногда у них получается.

А иногда нет.

Но мне вдруг становится страшно. Потому что я слишком хорошо помню, как он держал меня раньше, когда был моим мужем — и как больно мне было потом, когда отпустил.

— Костя… — вырывается у меня почти против воли.

Он замирает. Смотрит внимательно. И не отводит, не опускает взгляд.

— Да, Лар?