Я даже не успеваю сделать шаг к своему кабинету, как натыкаюсь на Дениса Аркадьевича практически нос к носу. Он стоит в коридоре так, словно ждал меня специально, на лице улыбка — но такая, глядя на которую хочется скривиться. Вот умеет же смотреть так... липко, что чувствуешь себя не в своей тарелке. Как будто тебя уже на чём-то поймали, а ты пока ещё не в курсе.

— Лариса Александровна, — произносит начмед громко, так, чтобы услышали те, кто торчит в ординаторской, — доброе утро. Как отдохнули? Нервишки пришли в норму после… насыщенных дней?

Очень хочется закатить глаза, но я киваю, не выказывая ни малейшей реакции на его слова.

— Доброе, Денис Аркадьевич. Если вы по делу — говорите, у меня на сегодня график плотный.

— По делу, разумеется, — мужчина наклоняется ко мне, понижает голос, но так, что всё равно всем слышно, если чуть прислушаться. — Вас к Константину Альбертовичу вызывают. Срочно.

— Что случилось? — спрашиваю спокойно, хотя внутри что-то поджимается.

В нашей работе срочно бывает только двух видов: либо поступило что-то сильно кровавое, либо пришла дрянная бумажка. И второе чаще всего поганее первого.

— Жалоба, — с ленцой сообщает начмед, демонстративно стряхнув пылинку с рукава. — От родственников. Сами понимаете, министерство на ушах. А тут ещё СЭС сегодня. Плюс у вас, как мне доложили, снова всё на соплях держится: люди, ставки, анестезиологи… в общем, комплексный подход.

Мне хочется усмехнуться. Комплексный подход — это он сейчас про что? Про то, что собирается под шумок укусить меня побольнее и оттяпать ещё кусок от и без того еле дышащего родильного отделения?

— Жалоба по какой пациентке? — уточняю спокойно.

— О, — Денис Аркадьевич делает вид, что удивлён моему интересу, — а вы не догадываетесь?! Та самая с хэлп-синдромом, ваша звёздочка! Мама записывала всё на телефон, вы же в курсе. Прелестная женщина, кстати, очень… настойчивая. Такие умеют добиваться своего.

Я медленно вдыхаю и так же медленно выдыхаю. Значит, мама, несмотря на наш разговор потом в коридоре, всё-таки посидела, подумала, а может, и накрутила себя — да и пошла жаловаться.

— И что от меня требуется? — спрашиваю, глядя мужчине прямо в глаза.

— Приказ, объяснительная, пакет документов, — перечисляет он, явно наслаждаясь каждым пунктом. — И, конечно, комментарии заведующей. Вы же у нас лицо отделения.

«Лицо отделения». Ага. Которое так удобно подставлять, когда надо отбиваться.

— Прекрасно, — киваю ему. — Спасибо, что передали. Я возьму нужные листы и поднимусь.

— Вот и правильно, — он снова улыбается, уже почти по-дружески. — А то знаете… новый главврач, новые правила. Константину Альбертовичу сейчас важно понимать, кто умеет работать в команде, а кто привык… огрызаться.

Сволочь!

Я делаю шаг в сторону, давая понять, что разговор окончен.

— Денис Аркадьевич, — произношу ровно, — в команде работают. А не устраивают засаду в коридоре. Хорошего дня.

И прохожу мимо, не ускоряя шаг, хотя хочется перейти на бег и стукнуть дверью кабинета так, чтобы стекло звякнуло.

В кабинете Софья Андреевна уже ждёт с историями, но, увидев моё лицо, молча протягивает папку и даже не спрашивает лишнего.

— Мне нужны копии по той девочке, Алевтине, — уточняю фамилию. — Журнал давления, листы магнезии, протокол операции, консилиум. Всё, полностью.

Софья кивает, не задавая вопросов, и уже через минуту я держу в руках толстую стопку бумаги, которая по весу ничуть не легче живого ребёнка.

Вот только ребёнка ты помогаешь родить, чтобы спасти, думаю философски. А бумаги — чтобы потом доказать, что ты спасала.

У кабинета главврача Ира — секретарь — смотрит на меня с тем выражением, какое обычно бывает у людей, внезапно оказавшихся между молотом и наковальней и не понимающих, как им отсюда теперь выбираться.

— Лариса Александровна, — шепчет она, — там… ну… Ирина Сергеевна тоже.

Я киваю. Ну конечно. Кто бы сомневался.

— Ничего, — говорю так же тихо. — Я пройду.

«Ты не пройдёшь!» — внезапно встаёт перед глазами кадр из кинофильма, и я с трудом сдерживаю неуместный смешок.

Это точно нервы.

Константин сидит за столом, перед ним лежит раскрытая папка, рядом ноутбук, он хмуро переводит взгляд с одного на другое. Ирина Сергеевна устроилась сбоку, как на прошлой встрече, вглядывается в экран планшета, на котором открыт какой-то документ, постукивает ручкой по столу.

Денис Аркадьевич, разумеется, тоже уже здесь. Как же нам справиться без начмеда по хирургии, который так умеет «работать в команде». Стоит чуть в стороне с таким видом, словно случайно тут оказался, но на лице предвкушение. Такое, которое очень хорошо иллюстрируется фразой «сделал гадость — на сердце радость».

— Лариса Александровна, — Константин кивает мне, — проходите. Спасибо, что так быстро.

Я сажусь, удерживая на лице нейтральное выражение.

— Это все документы по пациентке, — кладу на стол и пододвигаю вперёд папку. — Осмотр, показатели, назначение магнезии, решение об экстренном кесаревом, протокол операции, согласие, отметки времени.

Ирина Сергеевна тут же тянется к бумагам.

— Здесь есть расхождение по времени, — произносит она, не глядя на меня. — Мы это уже фиксировали.

— Фиксировали, — спокойно соглашаюсь. — И я уже объясняла, почему отметка проставлена в операционной. Риски озвучены до вмешательства, пациентка была в сознании, подпись стоит.

— Жалоба касается не только времени, — вмешивается Денис Аркадьевич, сладко улыбаясь. — Там новая жалоба от матери. И ещё формулировки про давление, хамское отношение персонала и угрозы, что пациентка могла потерять ребёнка.

Я перевожу взгляд на Костю.

— Я говорила о рисках, — отвечаю ровно. — Это не угрозы, а информирование. Хэлп-синдром не лечится дыхательной гимнастикой.

Константин слегка кивает, я ловлю его короткий взгляд и слегка расслабляюсь. Потому что узнаю того Костю, которого так хорошо знала раньше — того самого, который в операционной считывает ситуацию быстрее, чем другие успевают глазом моргнуть.

— И всё же, Константин Альбертович, — противно тянет начмед, но главврач перебивает:

— Я вчера был рядом с Ларисой Александровной, Денис Аркадьевич. Так что давайте сам выскажусь по существу.

Хирург недовольно поджимает губы, но кивает.

— Ирина Сергеевна, — говорит Константин спокойно, — медицинская часть вопросов здесь закрыта. Решение было правильным, это подтверждают клиника и лаборатория. Дальше мы разбираем коммуникацию и документы.

Она приподнимает бровь, ей явно не нравится, что он очерчивает для неё границы, за которые нельзя выходить.

— Коммуникация — это тоже немаловажно, — произносит мягко. — Особенно когда родственники ведут запись. Сейчас всё стало… намного прозрачнее, знаете ли… Стоит записи попасть, например, в интернет, и залететь на пару миллионов просмотров…

— Согласен, — так же мягко отвечает Константин. — Поэтому я предлагаю следующее, — поворачивается ко мне. — Лариса Александровна, вы пишете короткую служебную записку: описание случая, обоснование тактики, отдельной строкой — почему отметка времени стоит там, где стоит. Я приложу её к официальному ответу на жалобу.

Я киваю. Это честно и по делу.

— Второе, — продолжает он и бросает взгляд на Дениса Аркадьевича, — у нас остаётся системная проблема: анестезиологическое обеспечение родильного отделения.

Денис Аркадьевич мгновенно напрягается, выпрямляется, словно его током шибануло.

— Константин Альбертович, — начинает высокомерно, — вы же понимаете, что хирургия…

— Я понимаю, — обрывает Константин спокойно, но таким тоном, который не подразумевает возражений в ответ. — И поэтому я сегодня подписываю приказ о выделении дежурного анестезиолога по родильному отделению с ночным графиком, через совместительство и перераспределение нагрузки. В экстренных случаях — приоритет акушерства фиксируется отдельно. Если не сделаем этого сейчас, то в будущем получим катастрофу, без вариантов. И тогда объясняться придётся уже не с нервной мамой пациентки, а с прокуратурой.

Ирина Сергеевна слегка улыбается. А Денис Аркадьевич бледнеет.

— Это невозможно без согласования, — выдавливает он. — У нас штат тоже не резиновый...

— Вот именно, не резиновый! — кивает Константин, глядя ему в глаза. — Поэтому мы перестанем скрывать, что у нас всё держится на скотче и синей изоленте, а начнём нормально работать! И перестанем перекладывать риски на заведующую родильным отделением!

Мне становится тяжело дышать. Хочется закусить губу, хочется улыбнуться, но я умудряюсь удержать лицо. Не знаю, поддерживает он меня сейчас, потому что я действительно права, или потому что я — это… я.

Очень надеюсь, что первое.

Очень надеюсь.

И не могу выкинуть из головы мысли о втором.

— Вопросы по жалобе я возьму на себя, — заканчивает Константин. — Ирина Сергеевна получит официальный ответ от больницы. Пациенты получат официальное извинение от меня, как от руководителя лечебного учреждения. Денис Аркадьевич, вы обеспечиваете выполнение приказа по анестезии. Лариса Александровна, от вас — записка и внутренний разбор по коммуникации с родственниками, чтобы исключить подобные формулировки в будущем.

«Исключить формулировки», — эхом повторяю у себя в голове.

Прекрасно. Спасай жизнь — и думай, как звучат твои объяснения. Не слишком ли жёстко для обидчивых родственников.

И всё же… всё же он меня прикрыл.

Я встаю, собираю бумаги и киваю.

— Сделаю.

И, уже выходя, слышу за спиной голос Ирины Сергеевны:

— Константин Альбертович, вы, как всегда, слишком… прямолинейны. Или Лариса Александровна для вас…

Хлопок двери заглушает последние слова.

Жаль. Было бы любопытно услышать, что именно она сказала. Но вместо этого я наблюдаю вышедшего следом за мной разъярённого хирурга.

— Решили, что всё можете? — цедит мужчина.

Окидывает меня презрительным взглядом с головы до ног и гордо удаляется, не дождавшись моего ответа.

Хотя я и не собиралась отвечать. Во-первых, бесполезно. Во-вторых… здесь достаточно «во-первых». Глубоко вздохнув, разворачиваюсь в противоположном направлении.

В коридоре меня догоняет Софья Андреевна.

— Лариса Александровна, — быстро говорит ординатор, — СЭС приехали. Раньше, чем мы ждали. Они уже на посту.

Конечно. Естественно. Если уж неприятности — то сразу скопом. Вот и санэпидемстанция подсуетилась.

Я на секунду закрываю глаза, представляя, как собираю по собственному организму все силы и концентрирую их где-то в центре солнечного сплетения. Дурацкий аутотренинг, но немного помогает.

— Марину Анатольевну ко мне, — говорю спокойно. — И старшую медсестру тоже. Оперблок закрыть, если ничего экстренного нет. Журналы дезинфекции — на стол. Перчатки, маски — чтобы у всех были. И не мозольте глаза, бога ради.

Софья кивает и уносится.

Я иду по коридору быстрым шагом, по дороге успеваю поймать несколько взглядов от коллег — от любопытных до осторожных.

Возле поста медсестры действительно стоят двое: женщина в строгом костюме и мужчина с папкой, оба с тем самым, знакомым, типичным выражением лиц проверяющих — непоколебимой уверенностью, что им все вокруг должны. Априори.

— Добрый день, — говорю ровно. — Лариса Александровна, заведующая отделением.

— Проверка по плану, — женщина протягивает удостоверение. — Начнём с оперблока и обработки, затем документация, потом палатный фонд.

— Конечно, — киваю спокойно. — Пойдёмте, я вас сопровожу.

И тут, как назло, из-за угла в очередной раз появляется начмед по хирургии. Да ё-моё, мёдом ему намазано тут, что ли?! Или так хочет убедиться, что на меня снова наедут по каком-нибудь поводу?

Не позволяю себе эмоции. Не на работе — особенно когда это работа с административным аппаратом, а не с пациентками.

Всё равно ведь придерутся. Как оно всегда и бывает.

А мы справимся и будем работать дальше.

Поэтому разворачиваюсь к проверяющим и открываю перед ними дверь в коридор оперблока.

— Прошу.

Веду их по коридору оперблока, держу на лице спокойное и деловое выражение. Женщина в костюме идёт впереди, мужчина с папкой — чуть позади, уже записывает что-то, даже не глядя на меня, как будто я для него не человек, а штатная единица в отчёте.

— Оперблок сегодня работал? — спрашивает женщина, не оборачиваясь.

Как же её зовут-то? Я в документы посмотрела, а увидеть не увидела…

— Экстренная была двое суток назад, — отвечаю ровно. — Сегодня плановых нет, всё закрыто на обработку, как положено.

— Журнал обработки, — следующая сухая фраза.

— Сейчас принесут, — киваю и боковым зрением замечаю, как из-за угла почти бежит Ярослава Владимировна, старшая медсестра, с папкой в руках. Молодец, сориентировалась.

— Добрый день, — спокойно улыбается медсестра, подойдя к проверяющим. — Журналы, температурный режим, дезрастворы, расходники. Всё здесь.

Мужчина берёт папку, листает, хмыкает, делает пометку. Женщина тем временем уже заходит в предоперационную, оглядывается, словно ищет к чему прицепиться.

— Стерильная зона разграничена? — голос у неё такой, словно правильный ответ ей не нужен.

— Разграничена, — отвечаю и показываю разметку, дверь, таблички, маршрутизацию.

Ярослава Владимировна подхватывает разговор уверенно, без суеты, давая мне возможность немного перевести дух. Старшая медсестра у меня — золото, и не потому что умеет угодить, а потому что знает каждую бумажку в отделении так же хорошо, как я знаю каждую вену на перерастянутой матке.

— А вот это что? — женщина резко останавливается у стеллажа, тянется к коробке с одноразовыми халатами. — Дата вскрытия где?

Я делаю шаг ближе, успеваю увидеть: наклейка есть, но подпись смазана, как будто писали на бегу.

— Ярослава Владимировна, — тихо говорю, не меняя выражения лица. — Это чьё?

— Смена ночная, — так же тихо отвечает она, и у неё на секунду вздрагивает в нервном тике щека. — Я разберусь.

— Разберётесь сейчас, — сотрудница СЭС смотрит на нас, чуть прищурившись. — Я фиксирую.

Я киваю, не пытаясь спорить. Первое замечание, маленькое, противное, но абсолютно реальное. Такое никак не влияет на пациентов, зато с успехом треплет нервы всем нам.

— Мы внесём корректировку и проведём внеплановый инструктаж по маркировке вскрытия расходников, — говорю сразу.

Мужчина делает ещё одну пометку и впервые поднимает на меня глаза.

— Инструктаж оформите отдельным листом, — говорит почти нейтрально. — Подписи персонала.

— Оформим, — отвечаю, позволив себе короткую улыбку.

И в этот момент за моей спиной слышится знакомое, чересчур громкое:

— О, какая честь! Проверка у нас, значит?

Денис Аркадьевич. Тьфу, вашу ж хирургическую маму! Он стоит у двери оперблока, и на лице у него сияет забота о санитарном благополучии всего человечества.

— Денис Аркадьевич, — говорю ровно, не поворачиваясь к нему полностью. — Мы проводим плановую проверку. Не мешайте, будьте добры.

— Да что вы, я же помочь хочу, — он делает шаг ближе и сразу показывает пальцем на сторону коридора. — А вы в курсе, что у вас в интенсивной игрушки на подоконнике стоят? Плюшевые, — добавляет со значением, глядя на проверяющих. — А это, насколько мне известно, запрещено.

У меня холодеет в груди, когда я понимаю, о чём он. Чёртов жираф! Тот самый, про которого я ещё думала напомнить, чтобы его убрали... и забыла, забегалась... Тот жираф, которого принесла мать Али. А потом написала на нас жалобу.