— Розы нынче решила завести, смотри сколько насадила, — мама водит меня между клумбами, хвастается цветником. — В палисаднике места нет, пришлось от огорода часть оттяпать. Отец ворчал поначалу, что работой его озадачила, клумбы заставила делать, а теперь сам каждое утро приходит сюда, любуется.

— Они великолепны! О, какая прелесть, — восхищаюсь, наклонившись к желтой розе. Нежный бутон в гордом одиночестве возвышается на тонком стебле. Втягиваю в себя тонкий аромат — не сравнить с цветами из салона.

Из ограды доносятся мужские голоса — Рома с отцом что — то бурно обсуждают, копаясь в машине.

В стайке квохчут куры, в отдельном загоне валяется в тенечке шестимесячный боров. Воробьи чирикают со всех сторон. Красота!

— Это кустовая, — рассказывает мама, когда подходим к пышному кусту, усыпанному белыми бутонами с красными прожилками. — Уж так мне ее нахваливали: и что цветов на ней видимо — невидимо, и что бутоны крупные, и что круглый год цвести будет, если на зиму в кадку пересадить. На фотографии красная с белым, а расцвела — почти белая, кое — где, видишь, капельки красного и цветы мелкие. Так расстроилась, что обманули…

— Все равно они очень красивые, мне нравятся.

— Ну не знаю, — мама кинула сомнительный взгляд на нелюбимца, — может и оставлю на следующий год. А тут смотри — чайные розы.

В качестве поддержки обнюхиваю каждый бутончик кустовой розы. Подушечками пальцев осторожно касаюсь нежных бело — розовых лепестков.

— Красавица. Не слушай никого, — подбадриваю куст и только после этого иду к чайным. — Ух ты! Слушай, я такие огромные бутоны еще ни разу не видела, а цвет какой насыщенный! Малиновый!

— А то! — гордится мама. — Отец твой подарил. Сам. Но мороки с этими розами… От клеща только успевай брызгать. Кира, у Глеба девушка беременна, да?

— Что? — от неожиданного вопроса застываю в полусогнутом состоянии над розой, которую собралась понюхать. Поднимаю голову, округляю глаза. — С чего ты взяла?

— А почему они так быстро женятся? — с чувством произносит мама. — Не пожили совсем, друг друга не узнали, не притерлись. Еще и ребенок у нее…

— Ребенка у них уже два, потому и женятся, мам. Костю хотят усыновить.

— Ох, еще и приемное дите. Куда Глеб голову бедовую сует? Зачем?

— Мам, они любят друг друга!

Это же очевидно!

Но мама упертая — не верит. Сложила руки на груди и головой неодобрительно качает.

— Да уж… любят… — ворчит. — Неделя как познакомились и уже свадьба.

— Не неделя, намного больше. Глеб свою Катю встретил семь лет назад.

Даже этот факт маму не убеждает. Надо срочно их знакомить, чтобы мама не волновалась.

— Ты мне скажи, эта Катя… она хоть хорошая?

— Очень хорошая, мам. Ромка тебе не показывал их фото? Они втроем у меня в журнале есть.

— Показывал. Красивая девушка и девочка ее тоже. Она Глеба хоть любит или на деньги его позарилась?

— Мам, ну какие деньги? Катя сама неплохо зарабатывает. У нее своя кондитерская, Рома не говорил, что ли? Он же торты тебе только оттуда и привозит.

— Да говорил Рома, только мы с отцом думали, привирает. Но раз ты говоришь хорошая…

— Очень хорошая, скоро сама убедишься. Мы приедем в следующие выходные в баню. На так называемый девичник — мальчишник, познакомишься. Вот увидишь, Глеб с Катей очень счастливы.

— Ладно, посмотрим.

Мама вроде бы успокаивается. Возвращаемся с ней в дом, принимаемся за приготовление ужина, попутно дегустируем наливочку.

— М — м! Вишневая! — делаю несколько глотков тягучего напитка. Сахара многовато, но вкус от этого совсем не портится. — Сладкая, вкусная!

— А то! Пьется как компот, скажи?

— Действительно, на компот похожа.

— Зато в ноги бьет, ух! Но ты же дома, так что не переживай, пей, в бане хмель с п о том выйдет.

Я дома, верно. И «компот» идет на ура.

После бани мы с мамулей уединяемся на кухне за ее фирменной вишневой наливочкой и разговором по душам.

Отец с Ромкой ушли париться в бане. Затарились свежими веничками, самогоночкой, да закуской из сала и овощей. Как минимум раньше полуночи их ждать не стоит.

— Хорошо — то как! — прислоняюсь спиной к стене, вытягиваю ноги. Мокрые волосы рассыпаны по плечам и приятно холодят распаренную кожу. В руках бокал с наливочкой, на душе релакс.

— К Аленке, соседке нашей, внучка на лето приехала. Вика, — мама делится местными новостями. — Такая девчушка забавная. Три годика, а лопочет — не наслушаешься. Тут траву в огороде дергаю, слышу, она со своей стороны свинью нашу кличет:

— Чу — ушка — а! Чу — ушка — а!

А Борька лежит на жаре, ушами только хлопает изредка. Она опять кричит:

— Чу — ушка! Вставай! Я тебе цветочков нарвала.

И одуванчики ему в щелочку запихивает. Я уж Алену предупредила, чтобы пальцы Борьке не пихали, не дай бог откусит…

Смеясь, любуюсь маминой мимикой, когда она изображает тоненький детский голос соседкиной внучки. Заранее знаю, что за этим рассказом последует и даже не злюсь. Наверное, имея тридцатитрехлетнюю незамужнюю бездетную дочь, я тоже буду вот такими намеками доносить до нее, что пора бы заиметь собственных малышей.

На удивление, мама подавляет вздох и вопросов не задает.

— Я рассталась с Эдуардом, — добровольно ступаю на минное поле.

Лучше сейчас признаться, чем ждать и нервничать, когда кто — то из родителей затронет щекотливую для меня тему в неподходящий момент. На всякий случай прячу глаза, увлеченно разглядывая рубиновый цвет напитка через свет от лампочки.