ДЖОННИ

Merry Axe-Mas — Ice Nine Kills

Я наблюдал.

Я всегда, блять, наблюдаю.

С того момента, как этот жалкий комок плоти, Марк, прикоснулся к ней, я знал, что это только вопрос времени, когда я вмешаюсь. Он — раковая опухоль в ее жизни, отравляющая чистоту Аляски, моей маленькой снежинки. Наконец-то она видит, насколько он чертовски токсичен. Насколько он на самом деле недостоин ее. Я освобожу ее от него, и когда я это сделаю, она поймет, что всегда должна была принадлежать кому-то лучшему, чем он. Кому-то вроде меня.

Меня, и никого другого.

Ветер завывает в деревьях, голые ветви скрипят, как кости в холодную ночь. Снежинки кружатся в воздухе, лениво опускаясь на землю, как наркоман, сходящий с кайфа. Они покрывают лес чистым белым покрывалом. Он нетронут.

Как и она. Но не надолго.

Не после этой ночи.

Мой костюм Санты шуршит, когда я двигаюсь, толстая ткань прилипает ко мне, тяжелая от веса этой гребаной засохшей крови. Прошел уже день с тех пор, как я убил того подонка, но, учитывая, что я почти не выходил из леса, у меня нет возможности помыться. Теперь это просто символ того, кем я являюсь — ее защитником, но также и ее гребаным жнецом.

Марк тащится по снегу впереди меня, совершенно не обращая внимания на тень, преследующую его по лесу. Самоуверенный ублюдок даже не оглядывается. В своем детском воображении он думает, что он король этого жалкого маленького мира, неприкосновенный. Но кто такой король без своей короны?

К счастью для него, Санта Джонни здесь, чтобы это исправить. Я позабочусь о том, чтобы он получил корону, которой так отчаянно жаждет его чопорная задница, — что-нибудь острое, что-нибудь чертовски кровавое с небольшим праздничным привкусом. Особый подарок от меня, сшитый специально для него.

Он спотыкается об упавшую ветку, ругаясь себе под нос.

— Глупая сука, — бормочет он, его голос приглушен снегом под ногами. — Всегда делает из мухи слона.

О, я позабочусь, чтобы это не было пустяком, Марк.

Я бесшумно иду за ним по пятам, мои ботинки едва слышно ступают по снегу. Маска клоуна на моей шее слегка покачивается при каждом шаге, его ухмыляющееся лицо наблюдает за мной с таким же нетерпением, как и я. Моя рука сжимает рукоятку ножа в кармане. Почти время. Черт, это место воняет, запах сосны такой сильный, что у меня горят ноздри, напряжение такое сильное, что можно задохнуться.

Отголоски их спора эхом отдаются в моем черепе, какофония ярости подпитывает мое желание возмездия. Каждое пронзительное слово, слетающее с губ Аляски, каждая пренебрежительная усмешка Марка пронзают меня изнутри, разжигая ярость, которую невозможно утолить.

Голос Аляски, такой милый, срывающийся от боли и разочарования. У меня было ощущение, что этот кусок дерьма издевается над ней. Я практически чувствовал в гребаном воздухе запах шлюхи с его стороны. Она заслуживает лучшего. Она заслуживает меня. И он — Марк — не заслуживает ничего, кроме холодного поцелуя стали.

Я вижу его впереди, когда натягиваю маску на лицо. Его дыхание вырывается сердитыми клубами, плечи сгорблены от холода. Он бормочет что-то себе под нос, проклиная ее, проклиная все на свете. Гребаный жалкий парень.

Он даже не понимает, насколько он смешон.

Но я вижу. Я вижу все, черт возьми.

— Тебе не следовало прикасаться к ней. — Мой голос прорывается сквозь ветер, резкий и внезапный.

Марк замирает на полушаге. Его тело напрягается, когда он резко разворачивается. Он оглядывается, на его лице мелькает замешательство.

— Кто там? — Он кричит, его голос дрожит, но он пытается скрыть это, выпячивая грудь, как самоуверенный ублюдок, каким он и является.

Я выхожу из тени, ухмыляясь под краем своей маски. Снег хрустит под моими ботинками, ветер доносит звон колокольчика с кончика моей шляпы Санта-Клауса.

— Хо-хо-хо, — мрачно хихикаю я, звук едва громче шепота. — Счастливого, блять, Рождества.

Глаза Марка сужаются, когда он смотрит на меня, замешательство быстро переходит в дерзкую усмешку. — Что, черт возьми, это такое? Кто ты, черт возьми, такой? — Его голос сочится высокомерием, когда он делает шаг ближе. — Ты потерялся или что? Это какой-то розыгрыш?

Я наклоняю голову, моя улыбка под маской становится шире.

— Ты не догадываешься, не так ли?

Марк издает издевательский смешок, оглядывая пустой лес, прежде чем вернуть свой взгляд ко мне. — О, я понял. Ты один из тех городских фриков, да? Что это за маска? Ты под кайфом от чего-то? Крутишь мячи? — Он усмехается, пренебрежительно махнув рукой. — Мне все равно, чувак. Отвали, пока я не надрал тебе задницу. Ты связался не с тем парнем.

Я молчу, подходя ближе. Напряжение повисает в воздухе, густое и наэлектризованное. — Серьезно, — говорит он, его голос сочится снисходительностью, — ты пожалеешь об этом. Ты даже не знаешь, с кем связываешься. — Он расправляет плечи, пытаясь казаться больше, жестче. — Сними маску, урод, и уходи, пока не стало плохо.

Я делаю еще шаг, снег хрустит под моими ботинками, и в глазах Марка что-то мелькает — возможно, нерешительность. Но затем он быстро скрывает это за усмешкой.

— Что, думаешь, ты меня пугаешь? Что ты вообще здесь делаешь, а? Играешь в переодевания посреди леса, как чертов псих? — Его взгляд скользит к ножу в моей руке, но его бравада не ослабевает. — Ты действительно думаешь, что это тебе поможет? Иди домой, чувак. Протрезвей и брось это странное дерьмо, которым ты занимаешься.

Звук моего дыхания заполняет пространство между нами, медленное и размеренное. Я наклоняю голову, позволяя ему насладиться моментом, позволяя ему думать, что он все еще контролирует ситуацию.

— Ты действительно не знаешь, кто я?

Марк раздраженно закатывает глаза.

— А должен ли я? Нет, чувак, у меня нет времени на твои маленькие игры. Проваливай, или ты будешь тем, кто пожалеет об этом. — Он ухмыляется, скрещивая руки на груди, как будто он уже выиграл. — Последний шанс, урод. Иди домой, пока я тебя не заставил.

От его слов по мне пробегает волна возбуждения, внутри меня бурлит гнев. Он все еще думает, что контролирует ситуацию. Думает, что сможет выкрутиться. Но он даже не представляет, что его ждет. Давай, Марки, я бы убил, чтобы увидеть, как ты «заставишь меня», буквально.

Я подхожу ближе, моя ухмылка под маской становится шире.

— Ты не заслуживаешь дышать одним воздухом со мной, не говоря уже о моей маленькой снежинке, — шиплю я голосом, полным яда. Глаза Марка расширяются, его самоуверенный фасад трескается, тело начинает дрожать, холод пробирает до костей, когда он понимает, что что-то ужасно неправильно. Одним быстрым, жестоким движением я глубоко вонзаю нож ему в бок, поворачивая его, чувствуя, как его мышцы напрягаются под давлением.

У него вырывается сдавленный вздох, ноги подкашиваются, и он падает на колени в снег. Он хватается за бок в тщетной попытке остановить хлынувшую кровь, но это бесполезно. Низкий стон срывается с его губ, и из уголка рта сочится кровь, окрашивая девственно-белую пелену под ним.

Я опускаюсь на колени рядом с ним, завороженно наблюдая, как его дыхание становится прерывистым, судорожным. Жизнь в его глазах мерцает, но осознанности у него еще достаточно, чтобы понять, что происходит.

Он не так сломлен, как я думал, — пока нет.

Его руки взлетают к ножевой ране в боку, и он задыхается, дико мечась глазами по сторонам в поисках какого-нибудь выхода. Тупой ублюдок. Все еще думает, что есть способ выпутаться из этого. Как будто есть способ. Его дрожащие пальцы касаются снега, он пытается подняться, но я хватаю его за волосы и дергаю голову назад с такой силой, что он вскрикивает от боли.

— И куда, черт возьми, ты собрался? — Я шиплю, заставляя его посмотреть на меня. Его лицо искажается в агонии, звук крови, булькающей в его горле, только усиливает мое возбуждение. Я, блять, ждал этого. Он дергается, пытаясь вырваться, его руки царапают мою руку, ногти впиваются в бархатную ткань моего костюма Санты.

Его неповиновение делает это намного, черт возьми, слаще.

— Ш-ш-ш, все в порядке, Марки, мальчик. Ты думал, что ты крутой, но здесь есть урок, который нужно усвоить, — шепчу я низким голосом, сочащимся безумием. Его глаза сужаются, и он пытается сопротивляться, дико размахивая одной рукой. Удар слабо попадает мне в грудь, но это усилие вызывает кривую усмешку на моем лице. — Всегда есть кто-то крупнее. Кто-то жестче. Ты думал, что можешь меня оскорбить и уйти, как ни в чем не бывало? Наверное, твоя мама была такой же никчемной, как и моя, если ты так и не понял, что за слова приходится платить.

Глаза Марка вспыхивают отчаянием.

— Ты — псих, — выдыхает он хриплым и невнятным от боли голосом. С приливом энергии ему удается нанести удар, который на этот раз оказывается сильнее, попадая мне по ребрам. Черт. Я хмыкаю, на мгновение пораженный, но моя хватка на его волосах только крепнет. Он молотит руками, дрыгая ногами, пытаясь сбросить меня с себя, как будто у него все еще есть шанс.

Но, черт возьми, уже слишком поздно.

Я швыряю его обратно в снег, прижимая к земле, и наклоняюсь ближе, чувствуя жар его предсмертного дыхания на своей замерзшей коже.

— Ты был ничтожеством, — усмехаюсь я, мои губы касаются его уха.

С рычанием я дергаю его голову в сторону, обнажая уязвимый участок его горла. Он бьется сильнее, его руки слабо отталкиваются от меня, но борьба быстро покидает его. Нож движется с точностью, поблескивая в тусклом свете, когда я провожу им по его горлу. Его тело судорожно дергается, его крик прерывается отвратительным звуком крови, хлещущей из глубокой, намеренно нанесенной раны. Парящая кровь брызгает на свежий снег, шипя, когда тепло тает через нежную поверхность. Он булькает, задыхаясь от густой жидкости, наполняющей его горло, в то время как некогда белая земля темнеет, снег растворяется под безжалостным теплом уходящей из него жизни.

Он все еще пытается вцепиться в меня, его слабые руки дрожат, когда он тянется вверх в последней, жалкой попытке спастись. Но силы покидают его. Его тело сотрясается в конвульсиях, беспомощно подергиваясь по мере того, как жизнь покидает его.

Я наблюдаю с извращенным удовлетворением, мой смех бурлит, дикий и безудержный, пока я наслаждаюсь каждым последним моментом его борьбы. Каждое отчаянное подергивание, каждый судорожный вдох заставляет мой член пульсировать, натягивая ткань моего костюма Санты. Его жизнь, утекающая сквозь мои пальцы, — это высший кайф, тот кайф, с которым ничто другое не сравнится.

Черт, мне нравится это дерьмо. Ничто не трогает меня сильнее, чем ощущение, как жизнь покидает кого-то от моих рук — их последний вздох, их последняя, жалкая борьба с неизбежным.

Я снова смеюсь, этот звук звучит маниакально и эхом разносится по холодной, безмолвной ночи. Наклонившись ближе, я шепчу: — Счастливого, блять, Рождества — прямо ему в ухо, когда последний огонек жизни исчезает из его глаз. Кровь растекается вокруг него, окрашивая землю, как какое-то темное, искореженное праздничное украшение — подарок для моей маленькой снежинки.

Мое сердце бешено колотится, каждый импульс посылает через меня волну удовольствия. Ничто не сравнится с этим.

Но я еще не закончил с этим маленьким подарком. Нет, у меня есть планы. Грандиозные планы относительно идеального рождественского подарка, который она никогда не забудет.

Стоя над его телом, я верчу нож в руке, тихо напевая себе под нос. Мелодия “Jingle Bells” наполняет холодный воздух, когда я смотрю вниз на его голову. В голову закрадывается порочная мысль, и я не могу сдержать улыбку, которая растягивается на моем лице. Его голова — о да, она нам понадобится, чтобы дополнить мой маленький подарок. Идеальная и самая продуманная маленькая дань уважения моей снежинке.

Что-нибудь, чтобы показать ей, что я здесь, что я всегда был здесь.

Опускаясь на колени, я напеваю громче, смакуя каждый кусочек, пока нож проходит сквозь плоть и кость. С каждым разрезом волнение внутри меня растет, я понимаю, что это только начало. Скоро Аляска узнает, что ей больше не нужно беспокоиться о Марке. Она поймет, что ему было все равно, а мне нет.

Она будет моей. Навсегда.

Я оглядываюсь и замечаю топор, прислоненный к дереву рядом со штабелем дров. Злая ухмылка расползается по моему лицу, когда я хватаю его, холодный металл тяжелеет в моей руке. Это будет еще веселее.

Я возвращаюсь к безжизненному телу Марка и резким взмахом глубоко вонзаю топор ему в руку. Хруст кости и влажный звук разрываемой плоти вызывают у меня дрожь возбуждения. Это грязно, кровь забрызгивает мой костюм Санты, пропитывает ткань, но, черт возьми, мне абсолютно похуй. Еще несколькими удовлетворяющими ударами его рука отсоединяется от туловища, и я перехожу к следующему, повторяя процесс с радостным, черт возьми, смешком.

Топором я быстро расправляюсь с телом. Кровь растекается по снегу, расплавляя его неровными пятнами с красными прожилками. Его расчлененные конечности лежат разбросанными вокруг меня, теперь это не более чем ужасный реквизит. Схватив его голову за волосы, я тащу части тела на поляну перед домиком, где снег блестит в бледном лунном свете.

Это прекрасно — идеально, нетронутый холст для шедевра, который я собираюсь создать.

Я тихо хихикаю, звук поднимается откуда-то из глубины души, когда я начинаю лепить снег, похлопываю по нему, скатываю в шарики. Моя работа почти детская, а восторг от того, что я делаю, опьяняющий.

Его голова оказывается поверх снеговика, искореженная и окровавленная, безжизненные глаза безучастно смотрят в пустоту. Я прижимаю его руки к бокам снеговика, их гротескные углы придают ему изуродованный, зловещий вид. Кровь окрашивает снег вокруг меня, окрашивая сцену в красно-белые тона, как какую-то извращенную праздничную картину.

— Клоун-убийца, клоун-убийца, — напеваю я себе под нос, пока делаю, мое дыхание вырывается в холодный воздух. — Преследует несмотря на снег. Ленты тугие, тихая ночь. Идти больше некуда. Я отступаю назад, любуясь своей работой. Снеговик стоит высокий, жуткий и грозный, голова Марка смотрит на меня свысока с вершины его деформированного тела. Его глаза широко открыты, застывшие в этот последний момент ужаса, и кровь стекает по заснеженной фигуре, как гирлянда на искореженной рождественской елке.

Это прекрасно — мрачный памятник моей преданности, послание, которое Аляска поймет достаточно скоро. Она увидит, что я для нее сделал, увидит, что Марк был никем иным, как куском дерьма. Он никогда не заслуживал ее. Но я? Я тот, кто даст ей все — мою защиту, мою любовь. Теперь она моя.

Но каким бы совершенным ни был мой маленький подарок, в нем чего-то не хватает.

Я роюсь в куче дров и нахожу в беспорядке связку рождественских гирлянд. Идеально. Я обволакиваю ими снеговика, аккуратно оборачивая гирлянды вокруг отрубленных рук и шеи Марка, прежде чем воткнуть их в розетку. Красные и зеленые лампочки вспыхивают, отбрасывая жутковатое свечение на его безжизненную голову, примостившуюся наверху.

Я отступаю, чтобы полюбоваться своей работой, окровавленные руки дрожат от возбуждения. Это неестественно, извращенно и абсолютно чертовски красиво.

Холодный ночной воздух обжигает мою кожу, но я, блять, почти не замечаю. Мое сердце все еще колотится, мое тело переполнено адреналином. Мой костюм Санты местами прилипает ко мне, отяжелевший от засохшей крови за несколько дней носки, и теперь к нему примешивается свежий пот после всех усилий. Я убираю с лица влажную прядь волос рукой в перчатке, все еще сжимая рукоять топора. Это была тяжелая работа, чувак — расчленять тело Марка и укладывать его в этого снеговика, — но каждая чертова секунда того стоила.

Я вытираю лоб, снова любуясь снеговиком, чувствуя то, чего давно не испытывал: удовлетворение.

Забавно, что я всегда ненавидел лепить снеговиков. Мои родители, однако, были одержимы. Каждый год тащили меня на дурацкий зимний фестиваль, заставляли участвовать в этих нелепых соревнованиях по лепке снеговиков. Они выставляли меня напоказ перед всеми своими богатыми друзьями, ведя себя так, будто мы, блять, идеальная семья. Но на самом деле им было наплевать на меня, если только я не заставлял их хорошо выглядеть.

Это никогда не было связано с весельем или праздниками, нет. Это было связано со статусом, внешностью. Я бы был там, отмораживал себе задницу, лепил дурацкого гребаного снеговика, в то время как мои родители сияли бы фальшивыми улыбками перед камерами.

Фу, фальшивая похвала, натянутые улыбки — меня от них тошнило.

Не поймите меня неправильно, я был гребаным ребенком. Вначале я с нетерпением ждал праздничной ерунды, но они все мне испортили. Эти куски дерьма, блять, все мне испортили. Моя мама стояла у меня за спиной, рассказывала, как надеть шарф, как сделать глаза симметричными, всегда придираясь ко мне, как к какому-то трофею, который нужно полировать. Я не был для них сыном. Я был просто еще одним предметом для хвастовства.

— Сделай это идеально, Джонни, иначе мы не выиграем, — говорила она своим пронзительным голосом. — Не ставь нас в неловкое положение.

Гребаные лицемеры. Я был просто гребаным соучастником, не более. Им было наплевать, счастлив я или холоден, главное, чтобы мы получили эту голубую ленточку, а их друзья аплодировали их идеальной маленькой семье.

Я качаю головой, от горьких воспоминаний у меня сжимаются челюсти.

Но это… Это первый снеговик, которого мне не терпелось слепить. Первое, что что-то значило.

Я крепче сжимаю топор, рукоять скользит в моей ладони, и тихонько посмеиваюсь. Если бы только моя мама могла видеть меня сейчас. Я бы определенно выиграл соревнование с этим гребаным снеговиком.

— Первое место наверняка, — говорю я вслух, смеясь про себя, когда смотрю на отрезанную голову Марка, с которой все еще капает кровь. — Я просто слышу ее сейчас. — О, Джонни, ты действительно превзошел самого себя в этом году! — Мой смех становится глубже, переходя во что-то более мрачное, более маниакальное.

Я представляю ее лицо — бледное и испуганное, когда она видит то, что я создал, — голову, кровь, искусство всего этого. Мой шедевр. Главный приз, просто не тот, который они когда-либо хотели.

Но они кого-то теперь волнуют? Я чертовски уверен, что нет. Они ничто. Они ничего не значат. Как и Марк, все они были мертвым грузом. Теперь и он такой же.

Бросив последний взгляд на свое творение, я поворачиваюсь к домику. Аляска ждет внутри. Она еще не знает об этом, но вот-вот проснется и увидит самый прекрасный подарок, который когда-либо получала. Подарок, не похожий ни на один другой.

Снег хрустит под моими ботинками, когда я возвращаюсь обратно, топор свободно покачивается в моей руке. Впереди маячит домик, темный и тихий, но я проскальзываю внутрь, как тень, тихо и незаметно.

Я иду на чердак, где буду ждать. Ждать, когда она проснется и обнаружит снеговика снаружи. Подарок, который я оставил для нее. Приближается буря, но это не имеет значения. Скоро нас будет только двое. Аляска и я. Навсегда.

И никто — ни мои родители, ни Марк, никто — никогда не заберет ее у меня.