АЛЯСКА

Let It Snow — Civil Youth

Я просыпаюсь от слабого звука падающего за окном снега, мягкого, почти волшебного звука, который наполняет воздух. Комната слабо освещена, мягкий свет рождественских гирлянд, развешанных по окнам, создает теплую, располагающую атмосферу. Но когда я потягиваюсь и позволяю теплу одеял проникнуть в мою кожу, я не могу избавиться от тяжести в груди.

Я бросаю взгляд на Марка, растянувшегося на кровати, его лицо освещено резким синим светом телефона. С тех пор, как мы приехали, он не отрывается от этой штуки, прокручивает и нажимает что-то на клавиатуре, и я не могу избавиться от чувства глубокого разочарования. Предполагалось, что это будет наш отпуск, время для воссоединения, но, похоже, его волнует только то, что происходит на этом дурацком экране.

— Марк, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно, хотя в нем сквозит раздражение. — Ты не мог бы отложить его на секунду? Я бы хотела обсудить наши планы на день.

Он даже не поднимает глаз, просто бормочет что-то неразборчивое, его пальцы все еще парят над экраном. Расстояние между нами ощущается как пропасть, зияющая дыра, которую я, кажется, не могу преодолеть, как бы сильно ни старалась. Я вздыхаю, сбрасываю одеяло и спускаю ноги с кровати. От холода деревянного пола по спине пробегают мурашки, но я преодолеваю их. Мне нужно избавиться от этого чувства изоляции.

Я направляюсь в маленькую кухню, где в воздухе витает аромат готовящегося кофе. В маленьком домике уютно, с деревенским шармом, от которого мне становится тепло на душе, но я не могу отделаться от мысли, что мы зря тратим время. Я наливаю себе кофе в кружку, пытаясь сосредоточиться на тепле, распространяющемся по моим пальцам, на паре, поднимающемся в прохладном утреннем воздухе, словно маленькие духи. Я делаю глоток, позволяя насыщенному вкусу обволакивать мой язык, но это не в состоянии заглушить раздражение, бурлящее во мне.

Дело не только в том, что он просто приклеен к телефону. Я не могу отделаться от ощущения, что Марк что-то скрывает от меня. То, как он смотрит на свой телефон, скрытные ухмылки и смешки, которые он сдерживает, — все это слишком знакомо. Я вспоминаю поздние ночи, проведенные в ожидании его возвращения домой, его оправдания, которые совсем его не оправдывают. При этой мысли мое сердце учащенно бьется, а тело сотрясает дрожь, и я чувствую, как в животе поселяется знакомое беспокойство.

— Ты собираешься потратить на это весь день? — Спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Еще несколько минут — отвечает он, как обычно, пренебрежительным тоном. — Я сейчас приду.

Я закатываю глаза, но он меня не видит. Я знаю, что его нет рядом. Он никогда не бывает рядом. Дистанция между нами не только физическая, но и эмоциональная, и я не могу не чувствовать, как меня охватывает приступ ревности. Завидую тому — или кому-то — кому он уделяет свое внимание, а не мне.

Я допиваю кофе и решаю выйти на улицу, надеясь, что холодный воздух прочистит мне голову. Я надеваю пальто и выхожу на крыльцо, снег мягко хрустит под ногами. Плотнее закутываясь в пальто, я оглядываюсь по сторонам, осматривая окружающую обстановку — домик, приютившийся в лесу, голые деревья и нетронутый снежный покров. Здесь тихо, даже слишком тихо. Дрожь пробегает у меня по спине, хотя я не могу сказать, от холода это или от чего-то другого, что скрывается под поверхностью этого спокойствия.

Я делаю глубокий вдох, от моего выдоха воздух передо мной затуманивается, и как раз в тот момент, когда я собираюсь повернуть обратно, дверь домика со скрипом открывается позади меня. Я поворачиваюсь и вижу, как Марк выходит, как обычно, с телефоном в руке.

— Что ты здесь делаешь? — Спрашивает он без особого интереса, лишь на мгновение отрывая взгляд от экрана.

— Просто хотела подышать свежим воздухом, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Здесь так красиво.

Он рассеянно кивает, его внимание уже возвращается к тому, что привлекает его в Интернете.

— Да, мило. Ты готова идти?

Я колеблюсь, желая сказать что-нибудь, что могло бы спровоцировать настоящий разговор между нами. Но теперь я знаю, что это не поможет.

— Да, просто… — я делаю паузу, оглядывая пустынный пейзаж. Я проглатываю свое разочарование. — Я подумала, может, мы могли бы сегодня подробнее посмотреть рынок. Некоторые магазины все еще работали вчера, и я бы очень хотела купить нам что-нибудь вкусненькое на ужин.

— Конечно, как скажешь, — бормочет он, едва поднимая взгляд.

Знакомая волна разочарования захлестывает меня, но я отмахиваюсь от нее. Эта поездка должна была стать особенной, но вместо этого я чувствую себя так, словно я сама по себе, таща за собой Марка, как призрак того, кем мы были раньше.

— Хорошо, — тихо говорю я, заставляя себя улыбнуться. — Я пойду приготовлюсь.

* * *

Мы идем по городскому рынку, и снег хрустит у нас под ногами. Когда мы пробираемся между прилавками, воздух наполняется запахом корицы и жареных каштанов. Из колонок, разбросанных по площади, тихо доносится рождественская музыка, а в холодном воздухе эхом разносится детский смех. Это мое любимое время года, но, честно говоря, в этом году я чувствую себя опустошенной, когда рядом со мной Марк.

Пока мы бродим по лабиринту торговцев, продающих все, что угодно, от поделок ручной работы до свежеиспеченной выпечки, я пытаюсь сосредоточиться на том, что радует меня вокруг — на ярких узорах чулок и юбок-елочек, на мерцающих огоньках, украшающих прилавки.

— Только посмотри на это! — Я показываю на особенно красочную витрину, надеясь разделить с ним этот момент. — Разве это не прекрасно?

Марк поднимает взгляд на долю секунды, но тут же возвращается к своему экрану.

— Да, мило, — бормочет он, едва замечая меня.

Я заставляю себя улыбнуться, хотя внутри закипает раздражение. Я как будто, черт возьми, невидимка. Я снова смотрю на рынок, наблюдая, как семьи собираются вместе, смеются и показывают друг другу безделушки. В этом есть что-то такое приятное, такое наполненное жизнью. И все же я здесь, стою рядом с кем-то, кто, кажется, даже не осознает моего присутствия.

Пока мы идем дальше, воздух наполняется ароматом свежей сосны и пряного сидра, но безразличие Марка давит на меня своей тяжестью. Я бы хотела погрузиться в атмосферу праздника, в волшебство сезона, но из-за того, что он постоянно с телефоном, я не могу избавиться от растущего чувства изоляции. Я украдкой бросаю на него взгляд, гадая, будет ли он в моей жизни вести себя так дальше — я, жаждущая общения, и он, больше интересующийся экраном, чем мной.

Я вздыхаю, засовываю руки поглубже в карманы и заставляю себя сосредоточиться на достопримечательностях и звуках рынка. Мимо пробегают дети, их смех звучит как музыка, их щеки порозовели от холода. Я не могу не улыбнуться их радости, невинности всего этого. Рынок кажется таким оживленным, таким теплым и праздничным, и все же, стоя здесь рядом с Марком, я никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Когда мы проходим мимо киоска, где продают горячий шоколад, я беру чашку, и тепло разливается по моим рукам. Я делаю глоток, ощущая сладость на языке, но это мало поднимает мне настроение. Я оглядываю толпу, снова испытывая то давнее ощущение, что за мной наблюдают. От этого у меня по спине пробегают мурашки, но на этот раз все по-другому, это не просто страх, а трепет, возбуждение, которое я не могу точно определить.

Я оглядываюсь по сторонам, почти ожидая увидеть, что кто-то наблюдает за мной из плотной толпы людей, но все, что я вижу, — это семьи и парочки, наслаждающиеся праздником. Сучка, ты серьезно сходишь с ума. Я качаю головой, пытаясь отогнать эту мысль, но она не покидает меня, разжигая странное любопытство глубоко внутри меня.

Я поворачиваюсь к Марку, но он, конечно, все еще рассеян. Я делаю глубокий вдох, пытаясь подавить свое разочарование. Я не могу позволить ему все испортить. Предполагается, что это будет волшебное время, и я собираюсь извлечь из него максимум пользы, даже если мне кажется, что я делаю это в одиночку.

— Пойдем посмотрим на ледяные скульптуры! — Предлагаю я, стараясь придать своему голосу немного энтузиазма. — В этом году они должны быть потрясающими!

Он рассеянно кивает, на самом деле не обращая внимания.

— Конечно, звучит забавно, — бормочет он, продолжая стучать по экрану.

Я иду впереди, на сердце у меня тяжело, но я полна решимости насладиться фестивалем. Ледяные скульптуры великолепны, они мерцают в свете гирлянд, которые отбрасывают вокруг нас теплый свет. Вокруг собираются семьи, фотографируются и восхищаются мастерством изготовления.

Я подхожу ближе к красивой рождественской елке, украшенной вырезанными ручными игрушками, из-за замысловатых деталей она выглядит почти как живая. Я наклоняюсь ближе, провожу пальцами по гладкой поверхности и на мгновение забываю о напряжении между нами с Марком. Красота скульптур завораживает меня.

Внезапно я снова ощущаю это — пристальный взгляд. Мое сердце учащенно бьется, и я оглядываюсь по сторонам, но все поглощены своими разговорами, не обращая на меня внимания.

Затем я вижу его.

В нескольких ярдах от меня стоит мужчина, его фигура слегка скрыта толпой. Он одет в костюм Санты, но есть в нем что-то такое, от чего у меня по спине пробегает дрожь беспокойства. Я не вижу его лица, но чувствую на себе его пристальный взгляд, проникающий сквозь смех и болтовню, окружающие нас.

Я быстро отвожу взгляд, снова сосредотачиваясь на ледяной скульптуре, но не могу избавиться от ощущения, что он наблюдает за мной. Мое сердце бешено колотится, когда я пытаюсь отогнать эту мысль, но она все равно остается, терзая мой разум, как мрачная тайна, ожидающая своего раскрытия.

— Аляска, ты идешь? — зовет Марк, возвращая меня к реальности.

Я поворачиваюсь к нему, заставляя себя улыбнуться, и подхожу ближе.

— Да, извини, отвлеклась.

— Давай сходим в продуктовый магазин, — говорит он, наконец убирая телефон в карман.

— Конечно, — отвечаю я, стараясь не обращать внимания на недавнее ощущение, что за мной наблюдают.

Мы берем что-нибудь перекусить — карамельный попкорн, имбирное печенье — и садимся за один из уличных столиков. Я откусываю печенье, но мои мысли все время возвращаются к тому мужчине в костюме Санты. Я оглядываюсь по сторонам, но он уже ушел, затерявшись в толпе. Какая-то часть меня испытывает облегчение, но другая часть — та, что изголодалась по вниманию, — испытывает странную тоску по тому трепету, который он олицетворял.

Марк снова начинает листать что-то в своем телефоне, и я делаю глубокий вдох, пытаясь справиться со своим разочарованием. Я не могу позволить ему все испортить. Я делаю глоток горячего шоколада, тепло разливается по моему горлу, и я решаю наслаждаться фестивалем, даже если мне кажется, что я делаю это в одиночку.

Когда мы доедаем закуски, я замечаю стенд с блестящими украшениями, свисающими с веревочек, и не могу удержаться от желания их рассмотреть. — Я сейчас вернусь, — говорю я, вставая.

— Хорошо, — отвечает он, едва отрывая взгляд от телефона.

Я подхожу к стенду, осматриваю красочные украшения, и кое-что привлекает мое внимание — маленькое, замысловато оформленное украшение. Оно выглядит знакомым, почти как те, которыми мы с родителями украшали семейное древо, когда я была ребенком.

Я восхищаюсь этим ожерельем, изящной подвеской с украшением в виде кристаллов, которая переливается в свете рыночных огней, а ее края переливаются, как первый снегопад в этом сезоне. Оно свисает с простой цепочки, но в нем есть что-то особенное, словно в его хрупкой форме заключена частичка волшебства. Я протягиваю руку, касаясь пальцами холодного изделия, представляя, как оно будет смотреться на моей коже, какие ощущения может вызывать у меня - напоминание о том, что даже во всем этом одиночестве есть красота.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь поднести его поближе, я слышу шаги позади себя.

— Аляска, — голос Марка прерывает мои мысли, резкий и пренебрежительный. Я поворачиваюсь и вижу, что он смотрит на меня со своим обычным выражением легкого безразличия. Его высокая фигура возвышается надо мной, темные волосы аккуратно зачесаны назад, а сшитое на заказ пальто кажется неуместным в уютной деревенской обстановке рынка. Его губы изгибаются в легкой ухмылке, хотя и не такой теплой и ласковой, какой я обычно жаждала - это скорее самодовольное, покровительственное выражение, от которого у меня сводит живот.

— Тебе это не нужно, — говорит он, глядя на ожерелье с едва скрываемым презрением. — Оно, наверное, дешевое. Дома у тебя есть украшения получше.

Я опускаю руку, и возбуждение от этого момента мгновенно улетучивается.

— Я просто подумала, что оно милое, — бормочу я, заставляя себя улыбнуться, чувствуя себя маленькой под его критическим взглядом.

— Милое? — Он усмехается, качая головой. — Пожалуйста, я покупал тебе вещи в сто раз лучше. Это место точно не кричит о качестве, не так ли?

Он все еще держит телефон в одной руке, его взгляд скользит по экрану, как будто я даже не стою его полного внимания. Его ухоженный внешний вид — чисто выбритый, с четкой линией подбородка и всегда идеально ухоженный — делает его похожим на человека, которому самое место в зале заседаний, а не на причудливом праздничном рынке у черта на куличках. Когда-то мне это в нем нравилось, каким элегантным он всегда выглядел. Теперь это просто ощущается как еще один слой между нами, как будто он всегда слишком занят или слишком важен для чего-то, выходящего за рамки поверхностного общения.

Это чертовски раздражает.

Я засовываю руки в карманы, пытаясь скрыть укол разочарования.

— Да, ты прав, — отвечаю я, но слова кажутся горькими на вкус. Ожерелье и тот момент, который я пережила с ним, ускользают от меня.

— Давай, нам нужно уходить отсюда. Здесь нет ничего, на что стоило бы посмотреть. — Он пренебрежительно указывает на рынок, как будто все это — семьи, парочки, праздничная атмосфера — ниже его достоинства.

— Ладно, — тихо говорю я, шагая рядом с ним, когда мы уходим. Тепло рынка остается позади, но холодность между нами, кажется, только усиливается.

Пока мы идем, его телефон снова пиликает, и он без колебаний возвращается к просмотру, совершенно не обращая внимания на красоту вокруг нас, на меня, на все, что не находится на этом светящемся экране.

К тому времени, как мы добираемся до домика, вокруг нас сгущается темнота, мир снаружи освещается только мягким сиянием праздничных огней. Я захожу внутрь, чувствуя, как меня окутывает волна тепла, и бросаю взгляд на Марка, который направляется прямиком к дивану и плюхается на него.

— Ты собираешься что-нибудь посмотреть? — Спрашиваю я с надеждой в голосе.

— Да, я что-нибудь сейчас найду, — отвечает он, снова сосредоточившись на телефоне.

Меня снова захлестывает разочарование, но я отодвигаю его в сторону. Я направляюсь в маленькую кухню, раскладываю украшения на столешнице, их красота контрастирует с деревом в деревенском стиле.

Я быстро завариваю себе кружку горячего травяного чая, смотрю, как поднимается пар, и думаю о прошедшем дне. Фестиваль был волшебным, но мне казалось, что я живу во сне, в то время как Марк оставался в другой реальности.

Я возвращаюсь в гостиную и сажусь напротив него.

— Марк, мы можем поговорить?

— Конечно, — говорит он, едва поднимая глаза.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь собраться с духом, чтобы выразить свои чувства.

— Мне кажется, ты был очень расстроен с тех пор, как мы приехали сюда. Я подумала, что сейчас самое время воссоединится.

Он, наконец, поднимает взгляд, слегка нахмурив брови.

— Что ты имеешь в виду? Я здесь, не так ли?

— Это не значит, что ты здесь, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Я просто… Я скучаю по тебе.

Он пожимает плечами, откидываясь на спинку дивана.

— Я занят, Аляска. Ты же знаешь, как это бывает.

— Чем занят? Своим телефоном? Такое ощущение, что я разговариваю со стеной, — говорю я, чувствуя, как меня переполняет разочарование.

Он вздыхает, потирая переносицу.

— Послушай, мне очень жаль. Я просто пытаюсь уладить кое-какие рабочие дела. Ты не можешь оставить меня в покое?

— Покой? По-твоему, это все, что мне нужно? — Я чувствую, что повышаю голос, но ничего не могу с собой поделать. — Я хочу быть с тобой, Марк! Я хочу насладиться этим праздником вместе, но ты так поглощен тем, что пишешь в своем телефоне, что я чувствую себя невидимой.

Выражение его лица становится суровым, и он долго смотрит на меня, прежде чем пробормотать:

— Может быть, тебе нужно найти, чем занять себя в свободное время.

Мое сердце замирает, и я чувствую, как стены сжимаются вокруг меня.

— Хорошо, — говорю я, и мой голос становится едва слышен. — Я так и сделаю.

Я встаю, снимая пальто с крючка.

— Я собираюсь прогуляться.

— Аляска, подожди…

Но я не остаюсь рядом, чтобы выслушивать его оправдания. Я выхожу на улицу, в холодную ночь, и свежий воздух обжигает мою кожу. Мне нужно уйти от него, подальше от удушающей тишины, которая, кажется, висит в воздухе, как густой туман.

Снег хрустит под моими ботинками, когда я углубляюсь в лес за домиком. Деревья нависают над головой, их ветви отяжелели от снега, и на мгновение я ощущаю свободу. Мир кажется тихим, почти умиротворенным, когда я позволяю холодному воздуху наполнить мои легкие.

Внезапно мое внимание привлекает какой-то шум — шорох в кустах неподалеку. Мое сердце замирает, и я быстро поворачиваюсь, осматривая местность вокруг. Возможно, это просто животное, но у меня по спине пробегает дрожь, и я не могу избавиться от ощущения, что я не одна.

— Эй? — Зову я, и мой голос эхом отдается в тишине.

Тишина.

Я делаю шаг назад, мое сердце бешено колотится, когда я чувствую, как ко мне подкрадывается знакомое ощущение. Кто-то наблюдает. Эта мысль вызывает во мне трепет, темное возбуждение, которое я не могу объяснить. Это одновременно пугает и притягивает, и я не могу не чувствовать, что меня влечет к этому.

Пока я стою там, чувствуя, как холодный воздух обжигает мою кожу, я кое-что осознаю. Это чувство — трепет от того, что тебя заметили, волнение от неизвестности — это то, чего мне так долго не хватало. Может быть, я боялась, подавляла это чувство, говорила себе, что это неправильно — испытывать такие чувства. Но прямо сейчас, стоя здесь, в снегу, я не уверена. Может быть, это именно то, что мне нужно. Может быть, пришло время перестать подавлять это.

В конце концов, Марк сказал, что я должна найти себе занятие по душе. Он ясно дал понять, что не будет уделять мне много внимания. Так что, может быть, я так и поступлю. Может быть, я поддамся этому чувству, позволю себе испытать острые ощущения от того, что за мной наблюдают, что я желанна.

По моему лицу медленно расплывается улыбка, от этой мысли меня охватывает возбуждение. Мой пульс учащается, под кожей ощущается новый прилив энергии. Я чувствую, как в мои мысли проникает что-то новое, что-то опасное и в то же время волнующее.

Бросив последний взгляд на заснеженные деревья и тихую ночь вокруг, я ухмыляюсь, поворачиваюсь на каблуках и направляюсь обратно в домик.

Да начнутся игры.

4

ДЖОННИ

Santa Wants To Slay — Mbest1x, Mat Best, Postscript

Рынок чертовски оживлен — смех, болтовня, шарканье ног по утрамбованному снегу. Над головой мерцают огни, отбрасывая золотистый отблеск на толпу, но все это не имеет значения. Меня это ни хрена не трогает.

Я здесь не для того, чтобы повеселиться на празднике. Я здесь ради нее.

Я иду по рынку, мое дыхание превращается в пар в холодном воздухе, клоунская маска плотно прилегает к моей коже. Я чувствую на себе взгляды, но никто ничего не говорит. Еще нет. Они слишком заняты, притворяясь, что все нормально, что человек в маске клоуна, бродящий по рождественской ярмарке, — всего лишь очередная причуда праздничного сезона.

Но глаза… в конечном итоге они всегда находят меня. Я это знаю, потому что провёл жизнь в поисках их. Такова природа человека, на самом деле. Нас всех тянет к тому, что выводит нас из равновесия, и черт меня побери, если я не получаю удовольствие от того, что заставляю людей нервничать.

Я подхожу к прилавку, где увидел свою маленькую снежинку, любующуюся изящным серебряным ожерельем с крошечным украшением из кристаллов. Я помню, как ее взгляд задержался на нем, как ее пальцы заколебались, словно она хотела протянуть руку и взять его, но, благодаря Марку, она этого не сделала. Но она заслужила это. Заслуживала чего-то такого же прекрасного, как она.

И я собираюсь быть тем, кто подарит ей это.

Впереди я замечаю киоск, втиснутый между продавцами, которые продают рождественские круги, которые люди вешают на свои двери, и ароматические свечи. В воздухе пахнет корицей и сосной, но за этим ощущается резкость, холод, который пробивается сквозь тепло.

Лично я думаю, что это соответствует моменту.

Когда я подхожу, пожилая продавщица улыбается мне, в уголках ее усталых глаз появляются морщинки. Она одета в несколько слоев одежды, ее пальцы слегка дрожат, когда она поправляет украшения, разложенные на столе. В ее взгляде есть доброта и невинность. Она из тех людей, на которых люди не обращают внимания — маленькая, хрупкая, безобидная.

Она напоминает мне мисс Бишоп, мою бывшую преподавательницу в колледже. Мисс Бишоп говорила тихим голосом, ее руки часто дрожали, когда она листала свои записи, а глаза нервно бегали, когда я был рядом. Раньше я с удовольствием наблюдал, как она корчится, замечал, как белеют костяшки ее пальцев, когда она хваталась за края стола, когда я подходил слишком близко. Власть принимает разные формы, и страх — одна из них.

Она была старше меня, но не так стара, как эта леди. Но почему-то мисс Бишоп всегда не обращала внимания на мои выходки, и я знал, что это потому, что она хотела меня. И я тоже хотел ее. Никто и никогда не смотрел на меня так, как она, со смесью желания и опасения. Итак, я взял ее.

Ирония судьбы, не правда ли? Как я трахал свою первую жертву, пока она испускала последний вздох. Но, эй, теперь я занимаюсь более важными и качественными вещами. Покойтесь с миром, мисс Бишоп.

— Здравствуйте, — говорит женщина мягким, почти бабушкиным голосом. — Пришли за праздничными покупками?

Я киваю, мой взгляд прикован к ожерелью. Вот оно, сверкает в тусклом свете. Тонкая серебряная цепочка. Крошечное украшение в виде хрусталика. Такое хрупкое, такое совершенное.

— Кажется, сегодня вечером это украшение привлекает внимание многих, — говорит она, осторожно снимая его морщинистыми руками с витрины. — Это особенное украшение. Простое, но в нем есть что-то волшебное, вам не кажется?

Ее слова звучат мягко, но я их уже не улавливаю. Мои мысли витают где-то далеко, я представляю, как Аляска надевает его, как хрустальный кулон идеально ложится на округлость ее груди. Чертовски вкусно.

Я беру ожерелье из ее рук, ощущая его вес — легкое, изящное, совсем как она.

— Сколько стоит? — спрашиваю я низким и хриплым голосом.

Женщина на мгновение замолкает, ее взгляд падает на маску клоуна. Она сглатывает, и я вижу, как в ней закрадывается беспокойство. Оно едва уловимо, но оно есть. Они всегда это чувствуют, даже если не осознают этого.

— Двадцать долларов, — говорит она, и ее голос слегка дрожит.

Я вытаскиваю смятые банкноты и протягиваю ей. Она берет их дрожащими пальцами, аккуратно складывает и прячет в карман фартука.

— Кому бы вы это ни купили, — тихо говорит она, — она счастливица.

Я улыбаюсь под маской, хотя она этого не видит. Счастливица? Моя снежинка даже не подозревает, как ей повезло. Еще нет.

Пока она заворачивает ожерелье в тонкую оберточную бумагу, я бросаю взгляд на блестки на ее столе. Серебро мерцает в тусклом свете. У меня в голове начинает формироваться идея, темная и запутанная. Я достаю маленькую коробочку с блестками и добавляю их к своей покупке.

— У вас большие планы? — спрашивает она, и ее голос пытается прорваться сквозь растущее напряжение, которое я чувствую в груди.

— О, можно и так сказать, — отвечаю я, и глаза мои блестят под маской.

Она улыбается, и в ее стареньких глазах нежность, в которой смешиваются усталость и теплота. Она протягивает мне ожерелье с блестками, и я задерживаюсь еще на мгновение, представляя, как легко было бы свернуть ей шею прямо здесь. Как просто было бы наблюдать, как свет навсегда покидает эти добрые глаза.

Но не сегодня. Она не входит в наши планы.

Я слегка киваю ей и поворачиваюсь, чтобы уйти, крепко сжимая пакет в руке. Но прежде чем я успеваю пройти обратно через рынок, чей-то голос прорезает праздничный гул, как лезвие ножа.

— Эй, чудак!

Это слово повисает в воздухе, прорезая мои мысли, возвращая меня в настоящее. Я замираю на месте, улыбка под моей маской становится шире. Я медленно поворачиваюсь, осматривая толпу, пока не замечаю его — парня, прислонившегося к ближайшему киоску и ухмыляющегося в мою сторону.

Он чертовски крупный парень. Широкоплечий, с толстой шеей, такое телосложение, что кажется, будто он проводит перед зеркалом больше времени, чем где-либо еще. Его щеки покраснели от холода, воздух перед ним образует пар от его дыхания, когда он делает глоток из фляжки. Самодовольное выражение его лица говорит мне все, что мне нужно о нем знать.

Этот ублюдок думает, что он неприкасаемый.

— Что это за маска на тебе, клоун? — он насмехается, посмеиваясь про себя. — Пытаешься напугать детей? Я думаю, ты, блять, перепутал праздники, братан.

Я наклоняю голову, внимательно наблюдая за ним, чувствуя, как в груди нарастает знакомый прилив возбуждения. Ха, этот бедный ублюдок понятия не имеет, что его ждет.

— Ты глухой или что-то в этом роде? Гребаный идиот. Я сказал, хорошая маска, — повторяет он, на этот раз громче, пытаясь привлечь больше внимания.

Рынок вокруг нас исчезает, люди, звуки, все остальное. Все, что я слышу, — это его голос, резкий, раздражающий, умоляющий замолчать. Мои руки сжимаются по бокам, так хочется почувствовать тепло его крови между пальцами.

Я делаю шаг к нему, медленно, обдуманно.

— Эй, чувак, сегодня Рождество, — говорит он, и его ухмылка чуть-чуть увядает, когда я сокращаю дистанцию. — Не принимай это так близко к сердцу.

— О, я не буду, — бормочу я, и мой голос становится едва слышен. — Но тебе следует быть осторожнее с теми, над кем ты смеешься на Рождество. В конце концов, это время радости и дарения.

На его лице мелькает замешательство, но уже слишком поздно. Я уже там.

Прежде чем он успевает среагировать, я хватаю его за запястье и выкручиваю, затаскивая в узкий переулок рядом с киосками. Он стонет от боли, его фляжка с грохотом падает на землю, когда он пытается вырваться.

— Эй, эй, эй! — кричит он, в его голосе нарастает паника. — Это была просто шутка, чувак! Какого черта?!

Я не произношу ни слова, когда прижимаю его к кирпичной стене, холодный кирпич впивается ему в спину. Он прерывисто дышит, в его глазах появляется паника. Переулок темен, звуки рынка приглушены расстоянием. Идеально.

Он извивается, пытаясь оттолкнуть меня, но я уже обхватил его руками за горло и сжимаю, пока его сопротивление не становится неистовым, отчаянным. Его глаза выпучиваются, лицо становится темно-красного цвета, когда он цепляется за мою маску.

— Отпусти… уходи! — выдыхает он, отплевываясь и хватая ртом воздух.

Я наклоняюсь ближе, мое горячее дыхание касается его лица, моя улыбка становится шире.

— Знаешь, что мне нравится в Рождестве? — Шепчу я, впиваясь пальцами в его плоть. — Это творческий подход. Все эти красивые маленькие украшения, огоньки… блеск. Это все так чертовски чудесно!

Его грудь вздымается, и я отпускаю его горло ровно настолько, чтобы он успел сделать отчаянный глоток воздуха, но прежде чем он успевает закричать, я вытаскиваю крючок для украшений, который ранее стащил с прилавка одного из продавцов. Он острый, предназначен для подвешивания изящных стеклянных лампочек, но теперь на нее можно повесить что-то гораздо более интересное.

Сквозь прорези для глаз в моей маске я вижу, как в его глазах зарождается понимание, и это заставляет меня рассмеяться — жестокий, издевательский звук, эхом отдающийся в темноте вокруг нас.

— Мы собираемся поиграть в маленькую игру, — говорю я, прижимаю металлический крючок к его щеке, наслаждаясь тем, как напрягается под ним его тело.

— Пожалуйста…

— Ш-ш-ш, — воркую я, и мой голос источает фальшивую сладость. — У тебя еще будет шанс попросить милостыню. Но сначала я хочу посмотреть, насколько хорошо ты сможешь доставить мне удовольствие. В конце концов, сейчас время дарить.

Прежде чем он успевает осознать, что я говорю, я вонзаю крюк глубоко в его щеку, острый металл с тошнотворным хрустом разрывает плоть и мышцы. Его крик заглушает льющаяся изо рта кровь, пузырящаяся багровой пеной, но я еще не закончил. Черт, я только начинаю.

— Посмотри на себя, плачешь, как маленькая сучка, — дразню я, откидываясь назад, чтобы полюбоваться своей работой. — Разве ты не знаешь, что Санта приходит, только к хорошим мальчикам. — Я ставлю его на колени, наблюдая, как он спотыкается, на его лице отражается паника. — А теперь покажи Санте Джонни, каким хорошим ты можешь быть.

— Пожалуйста, не надо… — Его голос превращается в сдавленное хныканье, но я прерываю его резким пинком в бок. Он задыхается, у него перехватывает дыхание, и я ухмыляюсь ему сверху вниз.

— Умоляй об этом, — приказываю я, и то, как его глаза снова устремляются на меня, и страх, пляшущий в них, только разжигает мое желание. — Скажи мне, насколько ты будешь хорош, чтобы я мог сделать тебе свой особый подарок, — добавляю я, вытаскивая член из штанов. Он уже твердый, как камень, когда я провожу своей замерзшей рукой вверх и вниз по его длине, крепко сжимая его.

Он колеблется, но отчаяние берет верх, и он опускает взгляд, его щеки вспыхивают.

— Я буду вести себя хорошо, Санта. Я обещаю. Я буду вести себя лучше, только не убивай меня…

— Недостаточно хорошо. — Я хватаю его за волосы и запрокидываю ему голову назад, пока он не вынужден поднять на меня глаза. — Я хочу услышать, как ты умоляешь Санту о подарке. Скажи мне, как сильно, черт возьми, ты этого хочешь.

— Пожалуйста, я этого хочу! Я сделаю все, что ты захочешь! — Его голос дрожит, и я вижу, как в его глазах наворачиваются слезы. Это прекрасно, чертовски прекрасно.

— Посмотри на себя, — шиплю я, погружаясь в его рот, чувствуя, как его губы растягиваются вокруг меня, когда я погружаюсь глубже, стараясь попасть ему в горло. Он давится и брызжет слюной, покрывая мой живот слоем кровавой слюны, и я наслаждаюсь своей властью над ним.

— Да, вот и все. Забирай все, жалкий маленький червяк. Посмотри, в каком ты отчаянии, отсасывая у фрика в переулке, просто чтобы сохранить свою жизнь.

Я сильнее тяну его за волосы, заставляя его взять меня глубже, чувствуя, как он бьется подо мной, беспомощный и молящий об освобождении.

Он стонет, его глаза расширены от ужаса и унижения, но мне наплевать. Я теряюсь в удовольствии, в полнейшем экстазе наблюдая, как он разваливается на части. Я двигаюсь быстрее, жестче, наслаждаясь каждым моментом унижения.

— Вот так, молодец, — рычу я, и звук моего голоса, кажется, еще больше подталкивает его к подчинению. Я чувствую, что приближаюсь к краю, и, сделав последний рывок, кончаю, посылая струи спермы ему в глотку.

Он снова давится, захлебываясь густой жидкостью, и это вызывает улыбку на моем лице. Я выхожу, наблюдая, как он хватает ртом воздух, кровь все еще сочилась из крючка, застрявшего в его щеке, его тело дрожало.

— А теперь, — говорю я низким и угрожающим голосом, — пришло время тебе узнать об истинном духе Рождества.

Я поворачиваю крючок, наслаждаясь звуком разрываемой плоти, влажным бульканьем, когда он пытается закричать. Кровь разбрызгивается по заснеженной земле, окрашивая ее в красный цвет. Рождественский красный.

Он все еще сопротивляется, его руки слабо пытаются высвободить крючок, но это бесполезно. Я выдергиваю его резким движением, еще больше разодрав ему лицо. Кожа свисает рваными лоскутами, глаза расширены от ужаса, дыхание прерывистое, булькающее.

Мои губы под маской растягиваются в ухмылке. Черт, мне это нравится. Ничто не сравнится с тем выбросом адреналина, который дает тебе лишение жизни. Ничего, кроме как наблюдать за моей маленькой снежинкой.

Сунув руку в карман пальто, я достаю леденец, его яркие красные и белые полоски мерцают в слабом лунном свете.

— Отлично, — говорю я, дразняще покачивая сладким лакомством перед его глазами, наблюдая, как на его лице отражаются замешательство и страх.

Быстрым движением я вонзаю леденец глубоко ему в грудь. Острый кончик входит в его плоть, как нож в масло. Он издает сдавленный крик, его тело сильно дергается, прижимаясь к стене, но это, черт возьми, бессмысленно. Неважно, что он большой парень. Даже я знаю, что в этот момент я контролирую ситуацию, и он ничего не сможет сделать, чтобы это изменить.

— Посмотри на себя, — поддразниваю я, скручивая леденец, который ломается внутри него, и осколки сахарного лакомства смешиваются с его кровью. — Теперь ты настоящее праздничное угощение. Как, черт возьми, празднично. Тебе не кажется?

Он пытается заговорить, но все, что выходит, — это влажный, хриплый выдох. Его тело приваливается к стене, жизнь покидает его глаза. Но я еще не закончил. Еще нет.

С каждой секундой я чувствую, как меня переполняет удовлетворение, восторг от своего мастерства смешивается с запахами крови и сахара. Я наклоняюсь ближе, вдыхая металлический привкус его крови, смешанный со сладким мятным ароматом измельченного леденца. Это мой гребаный шедевр, и я хочу насладиться каждым его гребаным мгновением.

— Давай посмотрим, как ты засияешь, — шепчу я, быстро посыпая его блестками, которые купил, чтобы добавить последний штрих к моему праздничному шоу ужасов.

Я беру гирлянду рождественских гирлянд из ближайшего мусорного бака, оборачиваю их вокруг его шеи и туго затягиваю. Гирлянды впиваются ему в горло, впиваются в кожу, сжимаются все сильнее и сильнее, пока его лицо не приобретает фиолетовый оттенок, сравнимый с рождественскими украшениями, развешанными по прилавкам. Он слабо дергает ногами, пытаясь найти опору, но я снова дергаю за шнур, на этот раз сильнее.

Влажный булькающий звук его последнего вздоха наполняет переулок, его глаза выпучены, руки цепляются за гирлянду, но все напрасно. Кровь, стекающая с его изуродованной щеки, блестит в свете праздничных огней. Я делаю шаг назад, наблюдая, как его тело обмякает, жизнь окончательно покидает его.

— Намного лучше, — шепчу я, восхищаясь работой своих рук. Гирлянда огней туго обмотана вокруг его шеи, блестки сверкают на его изуродованном лице, как какое-то нелепое праздничное украшение. Я отступаю назад, оглядывая все это — пропитанный кровью снег под его телом, слабое мерцание рождественских гирлянд, все еще включенных в розетку неподалеку. Это чертовски прекрасно.

Но есть еще один, последний штрих.

— Счастливых праздников, — бормочу я, прежде чем скрыться с места преступления, оставив тело сверкать, как окровавленное рождественское украшение, на обозрение всему городу.

* * *

Когда я возвращаюсь к прилавку, на рынке все еще царит оживление, тепло толпы и шум веселых голосов контрастируют с хаосом, который я только что оставил позади. Я снова вижу пожилую женщину, все еще стоящую у своего прилавка, ее усталые глаза загораются, когда она видит меня.

Когда я ухожу, город купается в теплом сиянии праздничных огней. В воздухе витает аромат жареных каштанов и пряного сидра, но ничто из этого не трогает меня. Сейчас я живу в своем собственном мире, мире, наполненном ею. Аляской.

Моей снежинкой.

Когда я прохожу мимо очередного киоска, до моих ушей доносятся отголоски отдаленного смеха. Семьи, парочки и дети — все они пребывают в блаженном неведении о том, что в этом году Санта задумал гораздо больше, чем просто доставить подарки. Я не могу не задаться вопросом, каково было бы разрушить их радость, развеселить их своим собственным извращенным способом и показать, насколько на самом деле запятнан кровью костюм их любимого веселого Санты.

Но нет. Сегодняшний вечер посвящен ей. Она заслуживает моего полного внимания, и я не позволю ничему отвлечь меня от этого. Есть что-то опьяняющее в идее сделать ей подарок, на который никто другой не способен. Что-то, чего никто другой не поймет.

Я проскальзываю между деревьями, рынок исчезает за моей спиной, и возвращаюсь к домику.