ДЖОННИ

I Am Santa Clause — Bob Rivers

В конце концов. Наконец-то она у меня. Моя маленькая снежинка, черт возьми, вся моя. Бодрствующая, осознающая и… о, она такая дерзкая.

— Слезь с меня, урод, — рычит она, ее голос дрожит, но полон того яда, который только делает мой член тверже. — Ты думаешь, это сработает? Ты думаешь, если перевязать меня рождественской лентой, это заставит меня …

Я смеюсь. Смех вырывается наружу, резкий и головокружительный, эхом разносящийся по комнате, как музыка.

— О, милая, — говорю я, наклоняясь ближе, мое дыхание согревает ее ухо. — Ты можешь притворяться сколько угодно, но мы оба знаем, что на самом деле у тебя нет намерений сбегать от меня.

Она смотрит на меня, ее ледяные голубые глаза горят вызовом, пока она борется с лентой, проверяя крепления. Это почти мило, что она думает, что у нее есть шанс. Лента крепко держится, удерживая ее запястья связанными над головой, вытянутыми и беспомощными. Она идеальна такой — уязвимой, но все еще пытающейся вести себя грубо. Моя маленькая снежинка.

— Это не игра, — огрызается она, ее губы кривятся в усмешке. — Ты не можешь просто…

— Что “не могу”? — Я прерываю ее, ухмыляясь, когда протягиваю руку, мои пальцы проходят по линии ее шеи. Она дрожит от моего прикосновения, и я улавливаю, как сбивается ее дыхание, всего на секунду. — Ты продолжаешь говорить, чего я не могу сделать, но вот ты здесь. Связанная, такая красивая и беспомощная для меня. Но не волнуйся — я хорошо о тебе позабочусь.

Она усмехается, вскидывая голову, как будто все еще контролирует ситуацию.

— Ты гребаный псих. Ты думаешь, это меня заводит? Ты думаешь, я этого хочу? Я даже не знаю, как тебя зовут!

Я наклоняю голову, смех срывается с моих губ. — О, снежинка. Я знаю, что ты хочешь этого. — Я прижимаю руку к ее груди, чувствуя, как ее сердце бьется под кожей, быстро и неистово. — Этот пульс говорит мне все, что мне нужно знать. И то, как ты извиваешься, тоже. Не для того, чтобы отвертеться, нет, нет, ты ерзаешь, потому что Джонни здесь, он так чертовски возбуждает тебя.

Ее глаза сужаются.

— Ты бредишь, Джонни.

— Бредишь? — Повторяю я, моя улыбка под маской становится шире при звуке моего имени на ее языке. — Возможно. Но я не ошибаюсь. — Я опускаю руку ниже, слегка касаясь края ее бедра, наблюдая, как она напрягается, пытаясь сдержать реакцию. — Твой хорошенький ротик продолжает сопротивляться, но твое тело рассказывает совсем другую историю, снежинка.

Она смотрит на меня, но я вижу вспышку чего-то еще в ее глазах — чего-то, что она пытается похоронить, но это есть. Похоть. Желание. И это заставляет мой член подергиваться.

— Клянусь Богом…

— Ты клянешься Богом? Перебиваю я, снова смеясь. — Это мило. Что, ты собираешься помолиться за меня? За нас? — Я наклоняюсь, мое лицо оказывается в нескольких дюймах от ее, и она замирает. — Я избавлю тебя от хлопот. Теперь я твой бог. И мне не нужны молитвы, только тебе.

— Иди к черту.

— О, я был там, — шепчу я низким и опасным голосом. — И я бы не задумываясь потащил тебя за собой. Но это… это лучше.

Я тянусь к ее лицу, глажу ее по щеке, мои пальцы

Задерживаются на ее губах.

— Ты хочешь меня, снежинка. Ты можешь лгать себе сколько угодно, но ты, черт возьми, не можешь лгать мне.

Она отводит лицо, но движение скованное, почти неохотное.

— Это отвратительно.

— И все же, — смеюсь я, — тебе это нравится.

Ее челюсть сжимается, губы сжимаются в тонкую линию, но я знаю. О, я точно знаю, что творится у нее в голове. Она дерзка, но нельзя отрицать накал между нами, то, как реагирует ее тело, даже когда разум говорит «нет».

— Скажи мне, снежинка, — воркую я, откидываясь назад, чтобы полюбоваться ею, связанной и сопротивляющейся, но такой соблазнительной. — Почему ты не закричала? Почему ты не умоляешь меня остановиться? Хм? Может быть, потому, что ты этого не хочешь?

Ее молчание — достаточный ответ.

— Я так и думал. — Я встаю, подхожу к изножью кровати, скольжу взглядом вверх и вниз по ее скованному телу, наслаждаясь каждой секундой этого. — Теперь ты моя, и тебе это нравится.

Она смотрит на меня, но в этом взгляде есть желание, и я вижу это, как бы она ни пыталась это скрыть.

— Я никогда не буду твоей, — повторяет она, но теперь в ее голосе меньше огня, и я это чувствую. Она ломается. Медленно. Сладко.

— Это мы еще посмотрим. — Я улыбаюсь, снова наклоняясь, мои губы касаются ее уха. — И когда ты, наконец, признаешь это, когда ты, наконец, произнесешь мое имя так, как должна, я буду прямо здесь. Готовый развернуть свой подарок.

Моя улыбка становится шире, когда я отстраняюсь ровно настолько, чтобы полюбоваться открывающимся передо мной видом — ее связанные запястья над головой, ее тело напряжено от смеси вызова и предвкушения. Огонь, за который она цеплялась раньше, тускнеет, уступая место чему-то более грубому, глубоко. Похоже на зрителей в цирке, когда наркотики начинают действовать Я вижу, как тает ее мораль, по тому, как поднимается и опускается ее грудь, и по легкой дрожи, которая пробегает по ней, когда мое дыхание касается ее нежной кожи.

— Ты моя, — бормочу я низким и опасным голосом, пока мои пальцы скользят по поясу ее леггинсов. Она дергается подо мной, но это не из-за сопротивления. Скорее, ее тело реагирует инстинктивно, предавая ее разум. Я оттягиваю пояс, медленно стягивая плотную ткань вниз, наслаждаясь тем, как дюйм за дюймом обнажается ее кожа. Ее дыхание сбивается, бедра слегка приподнимаются над кроватью, как будто она помогает мне раздеть ее.

Моя маленькая снежинка не хочет этого признавать, но ее тело говорит мне правду.

Я стягиваю леггинсы с ее ног и бросаю их на пол, оставляя ее обнаженной ниже талии, ее трусики уже влажные от жара между бедер. Я провожу одним пальцем по тонкой ткани, слегка надавливая, ровно настолько, чтобы почувствовать, как она вздрагивает. — Ты промокла насквозь, — шепчу я хриплым от удовлетворения голосом, и она резко выдыхает, как будто слова ранят сильнее, чем ей хочется.

Однако я не даю ей времени отреагировать. Моя рука поднимается вверх, нащупывая край ее футболки. Медленно, методично я вытаскиваю нож из кармана, лезвие блестит в тусклом свете. Ее глаза расширяются, но она не кричит. Нет, она просто наблюдает, ее взгляд прикован к моей руке, сжимающей маленькое лезвие. Я ловлю короткую вспышку страха, прежде чем ее взгляд становится жестче, презрение пытается вспыхнуть снова на ее лице.

— Расслабься, снежинка, — мурлычу я, холодный край лезвия касается ее живота, когда я просовываю его под ткань. — Я просто разворачиваю свой подарок. В конце концов, сегодня рождественское утро, и даже Санта заслуживает хотя бы одного подарка.

Одним быстрым движением я разрезаю тонкий материал, ткань легко разрезается, обнажая ее грудь прохладному воздуху. Я поднимаю лезвие выше, позволяя ему порезать ее кожу ровно настолько, чтобы заставить ее извиваться, а дыхание учащаться. Я отбрасываю разорванную футболку в сторону, оставляя ее обнаженной и уязвимой подо мной.

Черт возьми, она прекраснейшее зрелище. Запястья все еще привязаны к спинке кровати позади нее, обнаженная грудь вздымается. Этого почти достаточно, чтобы я кончил прямо здесь, просто еще одно пятно на костюме Санты. Почти.

Она борется, чтобы сохранить контроль. Но он ускользает. Я вижу это по тому, как приоткрываются ее губы, по мягкому подрагиванию бедер. Она тает для меня, и это прекрасно.

Забравшись на кровать, я двигаюсь с нарочитой, рассчитанной медлительностью, располагаясь между ее ног. Ее запястья все еще связаны над головой, ее тело беспомощно вытянулось подо мной. Я приподнимаю маску ровно настолько, чтобы мой рот был свободен, холодный край ее касается моего подбородка, когда я смотрю на нее сверху вниз. Она пытается сохранить последние остатки сопротивления, ее глаза полны вызова, губы сжаты в тонкую линию, но я знаю лучше. Я чувствую дрожь в ее ногах, то, как ее бедра слегка двигаются, раздвигаясь ровно настолько, чтобы выдать ее. Она хочет этого. Она умоляет об этом, даже не осознавая.

— Все еще притворяешься, да? — Бормочу я, проводя пальцами по ее боку, чувствуя, как ее тело содрогается в ответ. — Тебе не нужно говорить ни слова… Твое тело уже говорит мне все.

У нее перехватывает дыхание, когда я опускаю голову, медленно, обдуманно прокладывая языком дорожку вниз по ее животу, наслаждаясь тем, как напрягаются ее мышцы подо мной. Я не тороплюсь. Нет, я хочу растянуть все, заставить ее извиваться. Когда я добираюсь до пояса ее трусиков, я замираю, мои губы просто касаются влажной ткани.

Она задыхается, ее бедра непроизвольно приподнимаются, ища контакта. Я мрачно усмехаюсь, проводя языком по тонкому материалу, пробуя на вкус тепло, исходящее из ее сердцевины.

— Черт возьми, ты на вкус как самое сладкое гребаное лакомство, снежинка, — поддразниваю я, прижимаясь к ней ртом, позволяя трению ткани дразнить ее. — Притворяйся сколько хочешь, но я чувствую, как сильно ты этого хочешь.

Ее спина выгибается над кроватью, и я ухмыляюсь ей, мои пальцы зацепляются за пояс ее трусиков. Вместо того чтобы стянуть их вниз, я оттягиваю их в сторону, обнажая ее, дразня прохладным воздухом.

— Посмотри на себя, — выдыхаю я, запечатлевая поцелуй чуть выше ее клитора. — Ты так готова, так отчаялась, но все еще пытаешься бороться с этим.

— Пошел ты! — всхлипывает она, ее толстые бедра дрожат, когда я снова опускаю голову. На этот раз я не колеблюсь. Мой язык скользит по ее клитору медленными, обдуманными движениями. Она издает тихий прерывистый стон, ее тело выгибается дугой, бедра прижимаются к моему лицу. Сейчас она не может притворяться — ее тело кричит правду.

— Видишь, как приятно сдаваться? — Я рычу между поцелуями, облизывая линию вдоль ее складочек, прежде чем пососать ее клитор губами. — Я чувствую, как сильно ты нуждаешься в этом… как сильно ты нуждаешься во мне.

Она задыхается, ее голова запрокидывается, борьба почти исчезла из ее тела, когда я поглощаю ее. Мой язык двигается быстрее, требовательнее, пощелкивая и кружась вокруг ее клитора, пока ее бедра не начинают покачиваться в такт моим движениям. Ее стоны наполняют комнату, мягкие и отчаянные, каждый звук толкает меня все дальше.

— Тебе это нравится, не так ли? — бормочу я, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть на нее из-под маски, мои губы влажны от ее меда. — Скажи мне, как сильно тебе это нравится. Скажи мне, как сильно ты хочешь большего.

— Иди нахуй, урод! — Она задыхается, ее тело дрожит подо мной, но она все еще борется, все еще цепляется за остатки контроля. Но я знаю, что это ненадолго. Я чувствую, как она приближается, ее бедра терлись о мое лицо, ища освобождения.

Я снова посасываю ее клитор, на этот раз сильнее, и она вскрикивает, ее ноги сжимаются вокруг меня. — Ты моя маленькая снежинка — такая чертовски нежная и совершенная, — но я собираюсь растопить тебя. Да, я собираюсь превратить тебя во что-нибудь более темное. Что-нибудь мое. И что самое интересное? Тебе понравится, даже когда будет обжигать. Ха, может быть, особенно, когда будет жечь.

Ее бедра дрожат вокруг моей головы, когда я провожу языком по ней, пробуя ее на вкус, наслаждаясь тем, как она реагирует на каждое движение. Она пытается хранить молчание, сдерживать свои стоны, но я знаю, что добьюсь своего. Я слегка приподнимаю голову, позволяя своему дыханию коснуться ее набухшего клитора, просто чтобы заставить ее извиваться.

Она резко выдыхает, ее бедра непроизвольно вздрагивают, когда я погружаю свой язык внутрь нее, дразня ее складочки, пробуя ее глубже. Она всхлипывает, звук приглушенный, но отчаянный, и я улыбаюсь ей, отстраняясь ровно настолько, чтобы снова заговорить.

— Продолжай, — поддразниваю я, мой голос мрачный и низкий. — Скажи мне, что тебе это не нравится. Скажи мне, что я не заставляю тебя чувствовать себя хорошо прямо сейчас. Что ты этого не хочешь.

Она прикусывает губу и качает головой, но тело предает ее. Ее бедра прижимаются к моему лицу, ища большего давления, большего трения, и я даю ей это, посасывая ее клитор губами, прежде чем выпустить его с влажным, нарочитым хлопком.

— Видишь, а теперь, блять, прекрати притворяться. Ты хотела этого все это время, и тебе нравится каждая секунда, — рычу я, в моем голосе слышатся нотки собственничества. Я снова прижимаюсь к ней ртом, просовывая язык глубже, при каждом движении щекоча ее клитор. Ее бедра сжимаются вокруг меня, дыхание вырывается неглубокими, прерывистыми вздохами.

— Скажи это, — требую я, отстраняясь ровно настолько, чтобы она заскулила от разочарования. — Признай это.

— Я… — Она пытается заговорить, но у нее перехватывает дыхание, ее тело дрожит подо мной.

Я ухмыляюсь, снова проводя языком по ее чувствительному клитору медленными, мучительными кругами.

— Ну же, снежинка. Не лги мне. Я чувствую, как сильно ты хочешь кончить.

Ее голос — не более чем дрожащий шепот.

— Я… ненавижу тебя.

Но то, как ее бедра прижимаются ко мне, то, как она на грани срыва — вот ее настоящие ответы.

— Лгунья, — рычу я, прежде чем сильно пососать ее клитор, доводя ее до крайности.

Ее тело содрогается, когда она достигает своего пика, ее бедра крепко сжимаются вокруг моей головы, и я не сдаюсь ни на секунду. Вместо этого я стараюсь усерднее, мой язык безжалостно касается ее набухшего клитора, растягивая ее оргазм медленными, мучительными кругами. Она задыхается, ее бедра дергаются, приближаясь снова к кульминации, но я знаю, что она еще не закончила — даже близко.

Ее задыхающиеся стоны наполняют комнату, мягкие и отчаянные, когда я провожу пальцами между ее ног, проскальзывая двумя глубоко в ее скользкий жар. Ее спина выгибается над кроватью, и я стону, прижимаясь к ней, чувствуя, как крепко ее тело сжимает меня.

— Вот и все, — бормочу я хриплым от голода голосом. — Посмотри, как хорошо я могу заставить тебя почувствовать себя, когда ты перестанешь притворяться, что, черт возьми, не хочешь этого. А теперь произнеси мое имя, — рычу я, скользя пальцами внутри нее, касаясь именно того места, которое заставляет ее задыхаться. — Я хочу это услышать. Я хочу услышать, как ты умоляешь меня.

Она качает головой, закусывая губу, пытаясь удержать хоть малейшую толику сопротивления, которая, как ей кажется, у нее еще осталась. Но ее тело снова предает ее, бедра трутся о мое лицо, отчаянно желая большего.

Я отстраняюсь, ровно настолько, чтобы она заскулила от разочарования, и моя улыбка становится шире.

— Давай, снежинка. Скажи это. Дай мне тебя услышать.

— Я… — Она пытается заговорить, ее голос дрожит, дыхание прерывистое.

— Скажи это, — требую я, мой голос низкий, опасный. Мои пальцы скользят глубже, толкаясь сильнее, когда я наклоняюсь и посасываю ее клитор губами. Она вскрикивает, и я снова отстраняюсь, просто чтобы подразнить ее. — Назови мое гребаное имя, или я остановлюсь.

— Нет… — Ее голос едва слышен, в нем слышны вызов и потребность.

Я просовываю пальцы глубже, мой язык скользит по ее чувствительному клитору. Она теряет контроль, ее бедра неистово двигаются напротив меня, и я знаю, что она близко.

— Черт возьми, скажи это, — рычу я, снова погружая пальцы в нее. — Ты же знаешь, что хочешь.

— О, черт! Джонни, — выдыхает она, ее голос срывается, когда ее тело сжимается вокруг моих пальцев на грани освобождения.

— Вот и все, — мрачно бормочу я, снова щелкая ее по клитору, сводя с ума. — Скажи это громче. Я хочу, чтобы мертвое тело Марка услышало, как ты выкрикиваешь мое имя, когда кончаешь.

— Джонни, — теперь она стонет громче, ее бедра отчаянно двигаются под моей рукой, как будто она больше не может сдерживаться. — Пожалуйста, не останавливайся.

Мое имя на ее губах вызывает во мне волну собственнического голода. Я вонзаю в нее пальцы сильнее, быстрее, мой рот с неослабевающим нажимом ласкает ее клитор.

— Все верно, снежинка, — рычу я в ее сторону. — Джонни — единственное имя, которое когда-либо сорвется с твоих губ. Я твой бог, твой извращенный Санта, твой спаситель — все, что тебе нужно.

Она разваливается подо мной на части, и я чувствую это — то, как напрягается ее тело, как учащается дыхание. Я сильнее прижимаюсь к ней языком, подталкивая ее ближе к краю.

— Умоляй меня, — приказываю я низким и грубым голосом. — Умоляй меня заставить тебя кончить.

— Джонни, — выдыхает она, ее спина выгибается дугой, ее голос похож на умоляющий, надломленный плач. — Пожалуйста, пожалуйста, мне это нужно. Не останавливайся, я так близко…

Я ухмыляюсь, посасывая губами ее клитор, мои пальцы безжалостно толкаются, пока она извивается подо мной, потерявшись в интенсивности своего удовольствия. Ее стоны только подстегивают меня, и я снова чувствую нарастающее напряжение, чувствую, как ее тело реагирует, несмотря на ошеломляющие ощущения.

— Джонни, — снова стонет она, ее голос прерывается, тело дрожит. — Пожалуйста, пожалуйста, я нуждаюсь в большем.

— Черт возьми, снежинка, ты такая охуенно вкусная, - рычу я, посасывая и выпивая все ее соки. Мой член жаждет оказаться внутри нее, но я сдерживаюсь, дразня, раздвигая ее. — Ты, блять, снова кончишь для меня.

Я ввожу в нее третий палец, растягивая, заставляя задыхаться. Ее ноги крепче обхватывают меня, тело выгибается, дрожа от желания.

— Пожалуйста, — умоляет она, ее голос теперь едва внятен, задыхающийся и надломленный. — Я не могу…

— О, да, ты можешь, — рычу я, мои пальцы проникают глубже, жестче. — Ты можешь, и ты это сделаешь. Ты снова кончишь для меня. Ты растаешь для меня, моя маленькая снежинка, и скоро все, о чем ты сможешь думать, — это о том, как хорошо тебе может быть с Сантой Джонни.

Ее дыхание становится прерывистым, ее тело неудержимо дрожит, и я знаю, что она снова близко. Я наклоняюсь, мой язык в последний раз скользит по ее клитору, и она вскрикивает, ее второй оргазм обрушивается на нее с жестокой силой.

— О боже, о черт!

На этот раз я позволил ей пережить это, мои пальцы замедлились, мой язык все еще дразнил, когда ее тело сотрясали судороги, ее дыхание вырывалось из рваных всхлипываний. Только когда она полностью выдыхается, я, наконец, отстраняюсь, вытирая рот тыльной стороной ладони и взбираясь вверх по ее телу.

Я не теряю ни секунды.

Одним быстрым движением я хватаю ее за толстые бедра и притягиваю к себе, мой твердый член прижимается к ее влажному входу. Она все еще дрожит, у нее все еще перехватывает дыхание, но я не жду. Да пошло оно нахуй, я ждал достаточно долго. Я вонзаюсь в нее одним плавным, жестким движением, погружаясь в ее сладость.

— О черт, — выдыхает она, ее тело выгибается мне навстречу, и я стону, чувствуя, как ее плотный, влажный жар обволакивает меня.

— Черт, — рычу я, мои руки сжимают ее бедра, когда я притягиваю ее к себе. — Ты такая чертовски тугая. Так прекрасна, снежинка.

Со скованными запястьями она не может прикоснуться ко мне, когда я начинаю двигаться, медленно и нежно, проникая глубоко в нее. Она все еще хнычет, ее тело перевозбуждено, но я все еще могу сказать, что ей это нравится. Я чувствую это по тому, как ее киска сжимается вокруг меня, как ее бедра поднимаются навстречу моим, отчаянно желая большего.

— Джонни, — стонет она мягким, умоляющим голосом. — Не останавливайся.

— Не волнуйся, я не собираюсь останавливаться, — рычу я, набирая темп, врезаясь в нее сильнее, быстрее. Каждый толчок загоняет меня глубже, и я наслаждаюсь каждым дюймом. — Посмотри на себя, снежинка. Ты выглядишь чертовски привлекательно, принимая меня вот так.

У нее перехватывает дыхание, когда я полностью заполняю ее, ее тело выгибается подо мной.

— С тобой так хорошо, — выдыхает она, и я не могу удержаться от ухмылки.

— Да? Ты словно создана для меня, не так ли, снежинка? — поддразниваю я, входя глубже, наслаждаясь тем, как она реагирует на каждый толчок.

Она всхлипывает, ее тело дрожит подо мной, и я чувствую, как сжимаются ее стенки, когда я вхожу в нее в устойчивом ритме.

— Произнеси мое имя еще раз, — требую я низким и грубым от обладания голосом. — Я хочу услышать это из твоих прелестных маленьких губок, пока я буду по самые яйца внутри тебя.

— Джонни! — кричит она срывающимся голосом, и я вижу, как она на грани получения удовольствия. — Пожалуйста…

— Умоляй об этом, — поддразниваю я, ухмыляясь под маской. — Скажи мне, как сильно я тебе нужен.

— Джонни, ты мне нужен, — скулит она, ее голос полон отчаяния. — Ты мне так нужен.

— Хорошая девочка, — рычу я, врываясь в нее в последний раз, наслаждаясь тем, как ее тело сотрясается от силы освобождения. Она снова кончает, ее стенки выдаивают из меня все, что у меня есть, и я стону, погружаясь глубоко в нее, когда наконец отпускаю, изливаясь в нее с низким, гортанным стоном.

Когда все заканчивается, я падаю на нее сверху, мы оба тяжело дышим, измученные. Снимая маску, я касаюсь губами ее уха с мрачной улыбкой на лице. — Я собираюсь растопить тебя, сделать идеальной парой для меня во всех отношениях, — шепчу я. — Ты моя, снежинка. Навсегда. Я позабочусь о тебе. Никто и никогда больше не причинит тебе боли. Так, как это сделал Марк.

Ее глаза расширяются при упоминании о нем, и я вижу, как в них вспыхивает боль. Она думает о том, что он заставил ее почувствовать. Как он разбил ей сердце. Я знаю, потому что я был там. Я все это видел.

— Я единственный, кто знает, как правильно с тобой обращаться, — продолжаю я низким и нежным голосом. — Марк никогда не понимал тебя. Он никогда не видел тебя настоящую. Но я знаю.

Я развязываю ленту ровно настолько, чтобы поднять ее с кровати, прижимая к себе, как хрупкое создание, которым она и является. Она больше не сопротивляется, не борется со мной, и как будто что-то внутри нее наконец поменялось. Пока я несу ее в ванную, я напеваю ту же рождественскую мелодию, которая уже несколько дней звучит в моей голове, мрачную колыбельную, понятную только мне.

Она посмотрит на все моими глазами. В конце концов, она поблагодарит меня.

11

АЛЯСКА

Jingle Bell Rock — Our Last Night, Cole Rolland

Когда жар нашей первой встречи все еще витает в воздухе, Джонни осторожно опускает меня на пол, мои ноги дрожат подо мной. Мое тело все еще вибрирует от умопомрачительных оргазмов, которые только что подарил мне этот незнакомец, Джонни, — каждое прикосновение врезалось в мою память. Я чувствую водоворот эмоций: замешательство, возбуждение и неожиданное тепло, распространяющееся по мне, заставляющее меня чувствовать себя одновременно уязвимой и в то же время наделенной силой.

Он двигается целеустремленно, поворачиваясь, чтобы наполнить ванну, и я не могу не наблюдать за ним, очарованная каждым его движением. Есть что-то завораживающее в том, как он ориентируется в пространстве, как его сильные руки регулируют температуру воды, следя за тем, чтобы она была в самый раз. Я вижу, как поднимается пар, клубясь вокруг него, придавая ему почти неземной вид. Он тянется за моей любимой солью для ванн с ароматом ванили, высыпает ее в воду, и я не могу не улыбнуться этому маленькому, но многозначительному жесту.

— Ваниль, — бормочу я, аромат обволакивает меня, как теплые объятия. — Ты помнишь.

Он оглядывается через плечо, на его губах появляется намек на ухмылку. — Конечно. Ты была такой расслабленной прошлой ночью. Подумал, что, возможно, тебе это снова понравится.

Он зажигает все мои любимые свечи, наполняя комнату теплым сиянием и успокаивающим ароматом ванили, создавая атмосферу, которая кажется одновременно интимной и безопасной. Это та сцена, о которой я когда-либо только мечтала, и я с трудом могу поверить, что это происходит на самом деле.

— Иди сюда, — говорит он низким рокочущим голосом, подходя ближе ко мне. Я делаю глубокий вдох, позволяя теплу, исходящему от него, окутать меня.

Он помогает мне залезть в ванну, его руки твердые, но нежные на моей талии. Горячая вода обволакивает меня, и я погружаюсь в ее успокаивающие объятия, тихий вздох срывается с моих губ, когда напряжение в моем теле начинает таять. Джонни наблюдает за мной, выражение его лица смягчается, когда он замечает мою блаженную реакцию.

С губкой в руке он начинает мыть меня, его движения медленные и заботливые. Каждое поглаживание посылает покалывание удовольствия, пробегающее по мне, воспламеняя каждое нервное окончание. Губка скользит по моей коже, его пальцы касаются моей ключицы, спускаются к плечам, и я наклоняюсь навстречу его прикосновениям, наслаждаясь тем, как он заботится обо мне.

Пока Джонни нежно моет мое тело, я не могу не чувствовать себя уязвимой, полностью обнаженной в теплой воде. Я обнажена, моя кожа блестит от капелек, когда он проводит губкой по моим изгибам, и смесь смущения и неловкости захлестывает меня. Я никогда не была из тех, кто обнимает свое тело, всегда чувствуя себя неловко и неуместно в собственной коже.

Его руки скользят по моим рукам и плечам, и я не могу избавиться от ощущения своей фигуры — того, как моя грудь обвисает под собственным весом, того, как мои изгибы переходят в округлости, которых я всегда стеснялась. Мои бедра, более толстые, чем у большинства, прижимаются к его сильным ногам, и мне интересно, замечает ли он, что мое тело не соответствует тому, что считается идеальным.

Несмотря на мою неуверенность в себе, в этом моменте есть что-то невероятно интимное. Руки Джонни нежны, и когда он проводит губкой по моей коже, я ловлю проблески восхищения в его глазах. Как будто он лелеет каждый дюйм моего тела, и впервые я задаюсь вопросом, может быть, мое тело не такое уж ужасное в конце концов.

Но закрадывается неуверенность в себе. Я думаю о том, что всегда хотела быть стройнее, иметь более плоский живот и упругую грудь, как у девушек, которых я вижу в журналах. Мысль о том, что меня будут осуждать, что он увидит во мне нечто несовершенное, заставляет мои щеки вспыхнуть. Я хочу отпрянуть от него, спрятаться, но какая-то часть меня жаждет этого внимания, этой заботы.

Внезапно его голос прорывается сквозь мои закручивающиеся в спираль мысли, низкий и ровный, как бальзам.

— Прекрати это, снежинка. — Он ловит мой взгляд, его глаза пронзают мои, наполненные интенсивностью, от которой у меня перехватывает дыхание. — Ты чертовски великолепна. Каждый изгиб, каждая впадинка, каждое гребаное так называемое несовершенство только делает тебя более совершенной в моих глазах.

Его слова окутывают меня, как теплое одеяло, успокаивая тугие узлы неуверенности внутри. Я смотрю в его глаза, ища хоть малейший признак обмана, но все, что я вижу, — это искренность — глубокую, непоколебимую привязанность, которая одновременно пугает и возбуждает меня. — Тебе не нужно прятаться от меня. Никогда. Теперь ты моя, и если я хочу видеть всю тебя, ты, черт возьми, позволишь мне.

Его руки перемещаются к моей талии, пальцы нежно задерживаются на мягкой плоти, и я чувствую, как мое тело отзывается на его прикосновения, зажигая внутри проблеск уверенности. Впервые я позволяю себе подумать, что, возможно, мое тело, во всей его несовершенной красе, достойно любви и нежности.

— Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного, — думаю я, легкая улыбка появляется на моих губах, когда я прислоняюсь к нему спиной, отдаваясь теплоте момента. Может быть, только может быть, я смогу начать принимать себя такой, какая я есть, с недостатками и всем прочим, особенно если он увидит во мне красоту, которую я пока не могу распознать в себе.

— Просто расслабься, — бормочет он низким и успокаивающим голосом, как будто знает, как сильно мне нужен этот момент, чтобы успокоиться. Я чувствую, как смягчаюсь под его прикосновениями, нежной лаской губки и теплом воды.

Пока он моет мне спину, губка снимает напряжение с моих мышц. Я не могу не раствориться в его прикосновениях, тихий стон срывается с моих губ. — Ты даже не представляешь, как это приятно, — шепчу я.

— Это правда? — он дразнит, его теплое дыхание касается моего уха. — Хорошо. — В его голосе слышится нотка гордости, как будто забота обо мне приносит ему неподдельную радость.

Джонни двигается с легкостью, которая заставляет меня чувствовать себя желанной, и я не могу не восхищаться тем, как он уделяет внимание каждой мелочи. Когда он переходит к моим рукам, я вижу татуировки вдоль его бицепсов, замысловатые узоры, отражающие тусклый свет свечей. Я позволяю своим пальцам коснуться его кожи, и он вздрагивает от моего прикосновения.

— Ты всегда так заботишься о женщинах в своей жизни? — Спрашиваю я, поддразнивая, но в нем искреннее любопытство.

Он делает паузу, в его глазах мелькает что-то более темное.

— Нет. Не так, — признает он ровным тоном. — На самом деле, я никогда раньше так не заботился о женщине. Обычно я использую их для того, что, черт возьми, мне нужно, и избавляюсь от них. Я никогда не видел причин хранить их. Никто никогда ничего не значил для меня — до тебя.

Я заглядываю Джонни в глаза, пытаясь распутать паутину его слов.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь “избавлялся от них”? — Мой голос дрожит, но я настаиваю, отчаянно желая ясности.

Он прислоняется спиной к ванне, его мрачная харизма наполняет воздух зловещим очарованием. — О, ты знаешь, иногда я убиваю их, Аляска, — говорит он легким, почти поддразнивающим тоном, как будто мы обсуждаем погоду, а не убийство.

— Иногда это случайность — упс, промах ножа, когда ярость берет верх. Но бывают и такие восхитительные моменты, когда это делается для моего собственного извращенного удовольствия.

Холодок пробегает у меня по спине. Ужасно слышать, как он говорит это так небрежно, но в его честности есть странный трепет. Я вижу проблеск чего-то в его глазах, глубокую потребность во мне, чтобы я поняла его.

— Но не забивай этим свою хорошенькую головку, снежинка. Тебе не нужно меня бояться, только не так, — уверяет он меня, его голос смягчается, что резко контрастирует с темнотой, которую он излучает.

— Я хочу защитить тебя, а не причинить вред, — продолжает он, его взгляд напряженный и непоколебимый. — С тобой все по-другому, понимаешь? Ты значишь для меня больше, чем кто-либо когда-либо. И я бы не стал тебе лгать. Я убийца, но я бы никогда и пальцем тебя не тронул. С тобой это не работает.

Его слова обволакивают меня, теплые и манящие, но я не могу игнорировать серьезность того, что он говорит.

— Все дело в принятии, дорогая. Ты должна принять меня таким, какой я есть, со всеми недостатками. Никаких приукрашиваний.

То, как он говорит, затрагивает что-то глубоко внутри меня, причудливую смесь страха и восторга.

— Ты единственная, кто сейчас имеет для меня значение. Я хочу, чтобы ты доверяла мне. Его улыбка одновременно успокаивает и тревожит, и в этот момент я чувствую, как хрупкие нити моей защиты начинают распутываться.

— Но как я могу? После того, как увидела, на что ты способен? — Спрашиваю я, мой голос едва громче шепота, разрываясь между трепетом от его признания и страхом перед его реальностью. — Как я могу доверять кому-то, кто способен на такую тьму?

Он заправляет прядь волос мне за ухо, от его прикосновения у меня по спине пробегают мурашки. — Потому что, снежинка, я сделаю все, чтобы ты была в безопасности, чтобы убедиться, что ты счастлива. Это новая игра, в которую

мы играем. Здесь только ты и я, и я обещаю, что не причиню тебе боли. Ни сейчас, ни когда-либо.

С каждым словом я ощущаю тяжесть его обещания, и, несмотря на хаос, царящий вокруг нас, меня тянет к нему — к этому красивому, сломленному мужчине, который носит свои недостатки как знак чести.

Я поражена его честностью, грубая правда в его словах накрывает меня волной.

— Правда? — Шепчу я, мое сердце бешено колотится под тяжестью его признания.

— Да, — продолжает он, его взгляд не дрогнул. — Я бы не стал тебе лгать. Я облажался, снежинка. Некоторые даже скажут тебе, что я чертов псих и что я опасен, и они правы. Но с тобой… все по-другому. Ты что-то значишь для меня. Так что я никогда не буду лгать тебе и ничего от тебя скрывать.

Его признание окутывает меня, как теплое одеяло, успокаивая мои страхи и будоража что-то глубоко внутри меня. Я должна быть напугана. Черт, я должна быть чертовски напугана. Этот мужчина, Джонни, он убийца. Марк, всего лишь одна из многих жертв, которые встретили свой конец от его рук, если бы мне пришлось гадать, и все же, прямо сейчас, даже в моем самом уязвимом состоянии, я не боюсь его. — Спасибо тебе, я думаю. За честность, — мягко говорю я, чувствуя смесь уязвимости и силы.

Закончив мыть мое тело, он заходит за ванну, его пальцы запутываются в моих волосах. Он нежно намыливает мою кожу головы шампунем, и ощущение становится электрическим, от каждого прикосновения по моей коже бегут мурашки. Его пальцы перебирают мои волосы с нужным усилием, массируя кожу головы, как будто он точно знает, как успокоить мои бушующие мысли. Тепло ванны разливается по моему телу, успокаивая меня, когда я наклоняюсь к нему, жаждая больше его прикосновений.

— Тебе приятно? — спрашивает он хриплым от эмоций голосом, его теплое дыхание касается моего уха.

— Более чем приятно, — признаю я, мой голос едва громче шепота. Забота, которую он проявляет, кажется чуждой, но волнующей, и я не могу не

наслаждаться ею. Я никогда раньше не испытывала такой нежности, и это разжигает тепло в моей груди, которое заставляет меня чувствовать себя уязвимой, но желанной.

Закончив, он слегка отстраняется, его темные глаза изучают мои.

— Расслабься, я пойду приготовлю нам завтрак, — говорит он будничным тоном, но в его взгляде мелькает неуверенность, как будто он боится нарушить момент.

— Подожди, — говорю я, мой голос тверд, несмотря на волну эмоций, захлестывающих меня. Я беру его за руку, мои пальцы обхватывают его запястье, притягивая его обратно к себе. — Я хочу, чтобы ты залез со мной в ванну.

Он колеблется, его брови хмурятся, пока он обдумывает мою просьбу. В его глазах что-то мелькает — возможно, удивление или, может быть, намек на возбуждение.

— Пожалуйста, — настаиваю я, искренность в моем голосе делает для него невозможным сопротивление. Я наблюдаю, как он делает вдох, размышляя, прежде чем кивнуть. Он выскальзывает из своей окровавленной куртки и штанов Санты, оставляя их лужицей вокруг лодыжек на деревянном полу, прежде чем залезть в ванну, вода плещется о его сильные бедра, пока я смотрю на него.

Мое сердце учащенно бьется, когда я впитываю каждую деталь — его темные волосы до плеч, зачесанные назад после воды, то, как тусклый свет танцует на его точеном подбородке и высоких скулах. Без куртки я вижу накачанные мышцы его рук и груди, его кожу теплого загара, украшенную замысловатыми татуировками.

Он невероятно привлекателен — прямо зашкаливает — и его член, безусловно, самый большой, с которым я когда-либо сталкивалась.

Когда он опускается в воду, я бросаю на него взгляд, чувствуя прилив смелости. Я беру губку из его рук и начинаю мыть его, начиная с плеч и скользя мягкой губкой по его загорелой коже. Тепло воды в ванне контрастирует с прохладой губки. Его мышцы рельефны, каждый контур идеально очерчен, и я не могу не восхищаться тем, как вода блестит на его загорелой коже. Я сосредотачиваюсь на ощущении губки, скользящей по его коже, и мягких звуках, которые он издает при соприкосновении.

Наклонившись ближе, я провожу губкой по его груди, чувствуя под пальцами ровное биение его сердца. Я продолжаю мыть его, двигаясь ниже и позволяя губке касаться твердой линии его пресса. Я не могу не восхищаться тем, как он реагирует, легким напряжением его мышц, тем, как он задерживает дыхание, когда я исследую его, но его глаза не отрываются от меня.

Закончив, я откладываю губку в сторону и иду на риск, на который обычно не пошла бы. Не раздумывая, я придвигаюсь и сажусь на него верхом, мое тело задевает его, когда я устраиваюсь у него на коленях. Я чувствую его твердость под собой. Его полные губы растягиваются в дерзкой ухмылке, которая разжигает огонь глубоко внутри, когда его руки находят путь к моим бедрам, крепко сжимая меня. Не раздумывая, я беру его лицо в ладони, притягиваю к себе, и наши губы сливаются в жарком поцелуе.

Поцелуй голодный, наполненный страстным желанием, которое сближает нас. Его губы прижимаются к моим с таким пылом, что у меня перехватывает дыхание. Я ощущаю остатки своих соков на его губах, и это опьяняет. Мое тело инстинктивно реагирует на него, разжигая огонь глубоко внутри, когда я трусь об него, жаждая больше его тепла, больше его прикосновений.

Но как только я пытаюсь зайти дальше, заявить на него свои права полностью, он останавливает меня, его руки твердые, но нежные на моих бедрах.

— Аляска, подожди, — выдыхает он, его голос напряжен от желания. — Сначала тебе нужно поесть.

— Поесть? — Повторяю я, разочарование бурлит под поверхностью, но я знаю, что он прав. Боль между моих ног напоминает о моем желании, но логика в его словах пробивается сквозь пелену похоти.

— Да. Еду, — повторяет он, его темный пристальный взгляд останавливается на мне, в уголках его губ появляется озорная искорка. — Тогда, как только

ты поешь как хорошая девочка, ты сможешь есть член Санты столько, сколько захочешь.

При его словах на моем лице появляется улыбка, смесь возбуждения и нетерпения. Обещание того, что должно произойти, витает в воздухе между нами, но сейчас я знаю, что сначала мне нужно поесть, даже если каждой клеточкой моего существа хочется забыть о еде и снова погрузиться в страсть, которая разгорается всякий раз, когда мы вместе.

— Прекрасно, но я настаиваю на этом, Санта, — поддразниваю я, наклоняясь вперед, чтобы нежно поцеловать его в губы.

— Хорошо, — говорит он, его глаза искрятся озорством. — Я бы не хотел тебя разочаровывать.

С этими словами я соскальзываю обратно в теплую воду, ощущение успокаивающего тепла все еще течет по моим венам, но мое сердце учащенно бьется, когда я смотрю, как он поднимается из ванны, его подтянутое тело блестит от капелек воды. Я не могу не восхищаться им, когда он поворачивается, чтобы уйти, свет свечей играет на татуировках у него на спине, подчеркивая мышцы, перекатывающиеся под кожей.

Когда он выходит из ванной, я не могу избавиться от ощущения, что этот момент знаменует начало чего — то нового — чего-то прекрасного, но ужасающего. Я прислоняюсь спиной к ванне, мои мысли кружатся в ожидании его возвращения, мое тело все еще покалывает от его прикосновений.

Я должна быть напугана. Я должна бежать, спасаться от этого домика и опасности, которая маячит в тени. Но в глубине души я не могу отрицать, что испытываю к нему влечение. Мужчина в костюме Санты, монстр, завернутый в маску праздничного веселья. Это безумие, на самом деле. Как я могу влюбиться в кого-то настолько извращенного? И все же я здесь, меня влечет к нему, как мотылька на пламя, и я воодушевлена опасностью, которую он представляет.

В том, как он смотрит на меня, есть трепет, голод, который сводит меня с ума. Как будто он видит меня насквозь, снимая слои, чтобы раскрыть мои самые сокровенные желания. Я должна испытывать отвращение, но вместо этого я нахожу себя очарованной. Я ничего не могу с этим поделать. Каждое мгновение, проведенное с ним, разжигает огонь внутри меня, жажду чего-то грубого и дикого, что, я знаю, только он может мне дать.

Я закрываю глаза, вода ласкает мою кожу, и позволяю мыслям захлестнуть меня. Да, он монстр, но он также и спаситель в мире, который кажется все более холодным и неприветливым. Мое сердце учащенно бьется при мысли о нем, о близости сладких обещаний и темных намерений.

Я влюбляюсь в монстра в гребаном костюме Санты, и часть меня наслаждается хаосом, который с этим связан.