– Миледи, миледи, проснитесь! – кто-то стучался в дверь, громко причитая. Едва разлепив глаза, Мари выглянула наружу. Там стояла заплаканная, взъерошенная толстая посудомойка.

– Что стряслось? – хмуро поинтересовалась фрейлина, косясь на большие напольные часы. Стрелки едва миновали пять утра.

– Мартин! Убился! – и женщина заголосила, – Батюшки светы, да что ж это делается-то! Сначала Перси, теперь вот…

– Погоди ты! – фрейлина нахмурилась. – Какой Мартин? Как убился?

– Ну как же, лакей, вы вчера-сь с ним беседовали. Тот, что в помощниках у Мишлена был.

Мари вспомнила высокого юношу и его обнаженную бледность на даггеротипе в тайнике Зубендер.

– И что с ним?

– Говорю ж, убился. Повесился у себя в каморке. Как на смену не вышел, послали за ним – а там… – посудомойка вновь залилась слезами. А шестеренки в мозгу Мари лихорадочно закрутились.

– Кто еще в курсе?

– Слуги почти все… – шмыгнув носом сообщила женщина.

– А из господ?

– Так только вы и милорд Несслер, он старший сегодня…

– Жди! Только тихо! – приказала герцогиня Гердау и захлопнула дверь. Слишком много совпадений не могут быть случайностью! Вчера Мартин во всеуслышание сомневался в причастности Мишлена к отравлению, ночью Мари нашла доказательства связи лакея с Зубендер, а сейчас он якобы покончил с собой?! Через минуту фрейлина уже спешила по темным дворцовым коридорам в служебное крыло. Полы наспех накинутого халата развевались, открывая голые щиколотки, едва прикрытые кружевной сорочкой. Длинные светлые волосы, не забранные в прическу, так и лезли в глаза, но герцогине Гердау в очередной раз было не до приличий. Запыхавшись от быстрого подъема по узкой деревянной лестнице под самую крышу, она практически повисла, на ожидающем у двери гвардейце.

– Микки! Какое счастье, что ты тут!

– «Счастье» не самое подходящее слово, учитывая обстоятельства. Но что ты здесь делаешь, Мари? Смерть рядового слуги – не княжеская забота, – Микаэль смерил подругу детства подозрительным взглядом, дольше дозволенного приличиями задержавшись на груди в кружеве выреза.

– Только если это не рядовая смерть. Он точно сам… того? – девушка с опаской заглянула в коморку и облегченно выдохнула – пусто.

– Тело только что вынесли, – пояснил Несслер, но с прохода отходить не стал. – Похоже, его замучила совесть.

Фрейлина удивленно выгнула бровь, и мужчина нехотя пояснил:

– Предсмертная записка.

– Покажи! – потребовала Мари.

– Я не должен…

– Микаэль! – маленькие кулачки с силой стукнули в широкую мужскую грудь, и наследник барона Несслера уступил, как всегда, проигрывая этой светловолосой бестии в чертовски соблазнительном девичьем обличии.

– Только быстро! С минуты на минуту меня придет сменить дневная стража.

Мари прошмыгнула внутрь – не комната – шкаф! Всего-то и места для узкой койки, умывальника с мятым тазом и самодельной полки с десятком книги. А еще перевернутая колченогая табуретка на полу и болтающийся на потолочном крюке обрывок веревки. Глядя, как та качается на сквозняке из стороны в сторону, девушка почувствовала приступ тошноты и головокружения, удержали ее на ногах только руки гвардейца, схватившего за плечи и шепнувшего на ухо:

– Зачем тебе это, герцогиня?

– Это вопрос государственной важности, баронет.

– У тебя не бывает других, – хмуро заметил Микаэль, протягивая клочок бумаги, на котором корявыми скачущими буквами значилось:

«В моей смерти прошу винить шефа Мишлена и его помощников».

– Каких помощников? Поварят что ли? – Несслер задумчиво почесал гладко выбритый подбородок. – Мари, что это значит?

– Значит, кто-то открыл охоту на ведьм.

*

Она успела сбежать незамеченной из коморки под самой крышей и унести с собой поваренную книгу в тканном переплете.

– Можно? – спросила Мари Несслера, тот лишь глянул мельком:

– Что там?

– Рецепты, – честно ответила фрейлина, умолчав о том, что все они были написаны от руки.

Гвардеец пожал плечами – он давно перестал пытаться понять логику взбалмошной герцогини, лишь с какой-то потаенной грустью бросил вслед:

– Береги себя, Мари…

А та уже летела вниз по деревянным ступеням, и длинный халат не успевал за ее стремительным бегом, открывая при каждом шаге изящные щиколотки и округлые стройные икры.

«Зубендер!» – набатом стучало в висках. Сам ли бедняга Мартин шагнул с табурета, или ему в том помогли, сомнений в причастности старшей фрейлины у Мари не осталось. Предсмертную записку написал явно не лакей – буквы в ней скакали и кривились, будто кто-то специально выводил их другой рукой, коверкая почерк. А вот в книге рецептов все строки были ровные, аккуратные, скрупулёзно выверенные. Округлой правильности букв позавидовал бы любой писарь. Кроме того, записки Мартина оказались своего рода кулинарным дневником, в котором за вчерашней датой значился замысловатый десерт с претензионным названием «Раскаяние увядающей сердцеедки». «Это он о Тени так лирично?» – задумалась миледи Эльмпт, перелистывая страницы. Смерть лакея не укладывалась в общую картину происходящего. Если только он не поделился своими размышлениями о гибели посла с той, кому обязан местом при дворе, и той, кто вероятнее всего приложил к данной гибели руку и немного цианида. Тревожили фрейлину и упомянутые в записке помощники – кому предназначены их роли в разыгрывающемся дурном спектакле?

Пожалуй, стоит привлечь к размышлениям княжну. Та хоть и далека от проблем страны и политики, но определенно находится на одной стороне с герцогиней Гердау, не преследуя непонятных личных интересов, как старшая фрейлина, не продавшись Империи, как канцлер, и не служа Молодой Республике, как агент Медоед. Толку от Дурехи может и с гулькин нос, но она, как никак, наследница Балтии и может резко хлопнуть ручкой и стукнуть каблучком.

*

Едва дождавшись рассвета, Мари открыла дверь в княжескую спальню своим ключом и резко раздвинула гардины, позволяя первым солнечным лучам осветить пухлое личико сладко спящей Амелии. Княжна недовольно заворочалась, отворачиваясь и с головой накрываясь одеялом.

– Срочные новости со стройки железной дороги! – Нежно пропела Мари, склоняясь над постелью. Из-под покрывала раздалось недовольное бурчание.

– Пьяные республиканские буревестники угнали твой паровоз! – хихикнула фрейлина, щекоча оголившуюся пятку наследницы.

– Несмешно! -пробурчала Амелия, но села в постели, сверля подругу сердитым взглядом. – Что-то ты подозрительно бодра и жизнерадостна. Ночь удалась?

– Скажем так, она оказалась богата на события, – Мари распахнула гардероб и вытащила два платья для завтрака и утренних встреч, – выбирай, брызги шампанского или небесная лазурь?

– Для шампанского рановато, – княжна зевнула и лениво протянула, – а где Микаэль? Он умеет будить нежно, не то, что ты.

– В кои-то веки гвардия занята своими прямыми обязанностями, а не удовлетворением твоих капризов, – миледи Эльмпт подмигнула наследнице, но та в ответ нахмурилась и посерьезнела.

– Где Несслер, Мари?

– Откуда мне знать? У него была ночная вахта, – ответила фрейлина, и тут же пожалела о сказанном. Амелия взвилась, подскочила на кровати и громче необходимого выпалила:

– Ночная вахта в твоей постели?!

Герцогиня Гердау перестала улыбаться и вернула платья на место. Не сводя взгляда с взбешенной княжны, подошла вплотную и приложила ладонь ко лбу наследницы:

– Странно, жара нет, а бред на лицо.

– Прекрати свои игры! Тень мне вчера все рассказала! Весь двор в курсе вашей связи! Тебе что – мало других? Обязательно надо забрать того, кто дорог мне?!

Миледи Эльмпт поджала губы и расправила складки на широкой юбке.

– Что молчишь?! – разъяренная наследница Балтии спрыгнула с кровати и ткнула Мари пальцем в грудь. – У тебя вообще есть сердце, или там все прогнило насквозь? Я-то считала тебя подругой!

– И не спросив меня, поверила на слово Зубендер, – холодно заметила фрейлина.

– О, я поступила умнее, я спросила Микки! – княжна скрестила руки на груди.

– И он подтвердил? – выгнула бровь Мари.

– Этого не потребовалось! Он краснел, бледнел и заикался! Ты же не будешь отрицать, что была его невестой?

– Пятнадцать лет назад. Еще я в то время кормила кукол овсянкой из песка и верила, что существуют летающие пони.

– А теперь решила наверстать упущенное за моей спиной! – глаза Амелии блеснули слезами, а голос дрогнул. – Пойди прочь, я сегодня не нуждаюсь в твоих услугах!

Княжна рухнула в кресло и закрыла лицо ладонями.

– Ай-яай! – Мари театрально закатила глаза, покачнулась и схватилась за стену. – У меня внезапно разыгралась страшнейшая мигрень! Надеюсь, ваше Светлейшество простит мне отсутствие за завтраком. Тем более, с тех пор, как вы изволили взять под стражу невиновного, к столу подают такие деликатесы, что мой плебейский вкус не в состоянии оценить их в должной мере, – с этим словами фрейлина отправилась к выходу.

– Мари, не вздумай! – крикнула вслед Амелия, но миледи Эльмпт лишь картинно приложила ладони к вискам:

– Такой кошмар, ничего не слышу – так громко шумит кровь… – и покинула княжескую опочивальню.

«Нда, беседа с потенциальным союзником не задалась, будем рассчитывать, что враг моего врага – мой друг», – с этими мыслями фрейлина отправилась собираться на пляж к Разумовскому.

*

Главным сокровищем Балтии придворные льстецы называли две косы – русая, толщиной в руку, принадлежала наследнице, вторая же узкой песчаной полосой выступала далеко в море. Там постоянно дули ветра, росли низкие, кривые, точно склоненные в затяжном реверансе, танцующие сосны, а хмурые извозчики днем и ночью сновали из конца в конец, доставляя за щедрую плату любителей пляжных развлечений в приватной обстановке. Умеющие плавать молодые господа летом вывозили на пляж смешливых дам полусвета, и тогда от зари до зари над косой раздавался радостный женский визг и одобрительный мужской гогот. Мари бывала здесь лишь однажды, шантажируя одного придворного франта, но до сих пор кривилась, вспоминая о давней вылазке. Плавать герцогиня Гердау не умела, а прилипчивый песок пришлось еще неделю вытрясать из прически, нарядов и находить в самых неожиданных местах. То ли дело княжеские купальни в летнем дворце – мраморные бассейны с паровым подогревом, над которыми даже в холода поднимается горячий пар. Вспомнив расслабляющий жар горячей воды, миледи Эльмпт закуталась в дорожный плащ и поглубже спряталась под козырек коляски извозчика. Тот гнал по дороге меж песчаных дюн со скоростью, достойной паробуса, вероятно, стараясь поставить рекорд в количестве совершенных за день рейсов.

От прошлого визита на пляж у Мари остались воспоминания о бесконечной полосе песка, изредка прерываемой лодчонками ныряльщиков за янтарем. Испокон веков шторма и течение прибивали на косу солнечный камень, превратив его вместе с салакой в главный продукт балтийского экспорта. Вот только за последние несколько лет исчезли плоскодонки, деревянные мостки уступили длинным рядам понтонов, а вдоль западного берега тянулся забор, за которым виднелись крыши эллингов и доков, а за ними верхушки мачт и трубы парусно-паровых клиперов.

– Милейший, простите, а что это за изгородью? – Мари постучала извозчика по плечу краешком зонта. Тот буркнул, не оборачиваясь:

– Имперцы.

– Простите?

– Мало им своих островов. Окопались у нас – дно и берег прочесывают, чтобы ни одной крупицы янтарной не пропустить. Полные баржи раз в месяц в свой ЛондОн отправляют.

– И давно?

– Так сразу после исчезновения князя началось. Сперва они нашим ныряльщикам платили, а после осмелели, свои корабли пригнали, местных выжили – кого к себе переманили, а несговорчивые и вовсе рыб кормят.

– В смысле салаку подкармливают для улова?

– В смысле, что сами на корм рыб пошли! А вы, барышня, неместная что ль, будете? – мужчина обернулся, приподнимая широкую полу зюйдвестки, закрывающей пол лица. Мари, напротив, накинула капюшон и съежилась в глубине кабины.

– Редко бываю в этих краях, – пробормотала в ответ. Увиденная картина вставала еще одной деталью в головоломку махинаций канцлера Кригера. Взрыв княжеской подлодки развязал сладкому Рики его мерзкие грязные ручонки, позволив по частям распродавать все богатство Балтии имперцам. Раньше Мари не интересовалась мировой политикой, предпочитая придворные интриги и довольно безобидные аферы во имя личной выгоды. Сейчас фрейлина оказалась в центре масштабных игр, и совсем не была уверена в том, что ей это по плечу. Но отступать некуда – Мари спрыгнула в рыхлый песок и поспешила выбраться из вязких, текучих дюн на более устойчивое покрытие деревянного помоста, ведущего вдоль почти безлюдного пляжа. Здесь, в самой дальней купальной кабине ее ждал агент Медоед – враг ли, союзник, или некто иной? Кто для нее этот обаятельный наглец, от чьих поцелуев путаются мысли и замирает дыхание?

*

Купальные кабины казались Мари пережитком скучного чопорного прошлого и угодливым поклоном имперцам. Именно на британских островах придумали стыдливо прятаться в личные домики для переодевания и водных процедур. В Молодой Республики еще в бытность ее царством девки плескались с мужиками разве что не нагишом.

Сейчас самоходные, оснащенные портативными паровыми движками, похожие на индивидуальный фаэтон, дома на колесах без дела стояли меж песчаных дюн. Модное еще до рождения миледи Эльмпт развлечения устарело как и все в нынешней Балтии и выглядело нелепым пережитком прошлого – шестеренки и болты давно заржавели под беспрестанными балтийскими ветрами, роскошная отделка потускнела и облупилась. На крышах кабин гнездились чайки, а в некоторых обитали мальчишки-ныряльщики, оставшиеся без заработка благодаря имперским добытчикам янтаря. Но в дальней части пляжа, там, где коса сходила на нет, превращаясь в узкую гряду меж набегающих волн, еще теплились остатки былой роскоши. Здесь предприимчивые лодочники катали влюбленных к нескольким кабинам, замершим на вечном приколе метрах в ста от берега. Приметив закутанную в плащ женскую фигуру, спотыкающуюся на рыхлом песке, сразу трое мужчин, играющих в кости на перевернутом ведре, подбоченились и кинули жребий – кому достанется явно знатная пассажирка. Переваливший за середину сентябрь не располагал к толпам клиентов, желающих окунуться в прохладные морские воды.

Мари, однако, не спешила в лапы перевозчиков. Натянув на глаза гогглы с линзами от мадам Вельш и приложив козырьком ко лбу ладонь, фрейлина рассматривала одну за другой купальные кабины. Человеческий скелет с бьющимся сердцем обнаружился только в одной, действительно самой дальней, но не успела девушка решить, как именно будет туда добираться, а ушлые лодочники подскочить к ней и навязчиво предложить свои услуги, как автономный колесный дом, засиженный чайками, огласил окрестности скрипом несмазанных поршней, выпустил в лазурную синь струю пара и неторопливо подался к берегу, гоня перед собой невысокую волну и вынуждая собравшихся шумно вдыхать морской воздух широко раскрытыми от удивленья ртами.

Герцогиня Гердау невольно улыбнулась – гражданин Разумовский явно знал толк в эффектных выходках. Отмахнувшись от лодочников и подобрав юбки, девушка поспешила навстречу. Каждый шаг по мокрому песку отзывался в ее сердце предвкушением и терзал душу сомнением – с Медоедом не подходила ни одна из привычным схем воздействия. Подкуп, шантаж, блеф казались примитивными, бесполезными. Впервые миледи Эльмпт не знала, как переиграть, перехитрить противника. И, кажется, хотела не столько победить или извлечь выгоду, сколь докопаться до правды. А мучили фрейлину два вопроса: что происходит во дворце? И, значительно более животрепещущий – что значит она, Мария Эльмпт, для Эдмунда Разумовского?

Колеса купальной кабины коснулись полосы прибоя, одновременно с тем, как прозрачная волна лизнула мыски женских ботинок. Дверцы распахнулись, и насмешливый голос произнес:

– Миледи, я разочарован! Кто приходит на пляж в дорожном платье?! Надеюсь, под плащом ты прячешь лишь костюм Евы? Потому как я – натуральный Адам!

*

Медоед лукавил. Взору Мари предстал не обнаженный мужчина, но облаченный в обтягивающее короткое трико, не скрывающее рельефов тела и прочих особенностей фигуры. Эдмунд взирал на девушку с высоты кабины, поднятой над берегом полутораметровыми колесами.

– Как ты заставил ездить эту колымагу? – не то, чтобы это сильно интересовало герцогиню Гердау, но молча пялиться на Разумовского, отмечая его отменное сложение, показалось вызывающим и до поры до времени неуместным.

– Один знакомый медиум уговорил вселиться в это чудо механики дух инженера, замученного в темницах Балтии, – Эдмунд откровенно забавлялся явным смущением фрейлины. Игриво подмигнув, республиканец спустил вниз деревянный трап – две доски с поперечными перекладинами.

– Вскарабкаешься? Или подсобить?

Мари пренебрежительно отмахнулась от руки помощи, показательно надув губки:

– Справлюсь! От твоей помощи с велосипедом я до сих пор сидеть не могу!

Привычная ухмылка отобразилась на лице наглеца:

– Уверен, нам двоим будет гораздо удобнее лежа. Хотя и стоя, помниться, было отменно!

– Господин почетный гражданин! – выплюнула фрейлина вместо ругательства, стараясь не запутаться в юбках и втайне радуясь, что кринолин с турнюром остались во дворце.

– Да в самом деле, Мари, нашла время и место для гордости и феминизма! – крепкие руки подхватили ее подмышки и буквально втащили внутрь кабины. – Поверь, я ценю твою самостоятельность, восхищаюсь ловкостью и поражаюсь умению выбираться из сложных ситуаций. Но способностью создавать трудности на ровном месте в нашей работе лучше пожертвовать. Проблемы найдутся без твоего участия, – всю эту тираду Разумовский выдавал, закрывая на засов двери, поворачивая заржавевший ключ в похожей на замочную скважине и выравнивая подобный яхтенному румпелю рычаг. Купальная кабина вздрогнула и затряслась так, что Мари вынуждена была схватиться за первое попавшееся – этим оказалось плечо Медоеда. Мужчина, не оборачиваясь, накрыл девичью ладонь своей и сплел пальцы. Миледи Эльмпт пропустила вдох от этой мимолетной ласки, и мыслями тут же отлетела от государственных проблем к страстям совершенно иного рода. Захотелось прильнуть к этой широкой спине, вдохнуть знакомый запах терпкой смолы и табака, а дальше пусть катится ко всем чертям Балтия, Республика, Империя…

– Держись! – вырвал из грез хриплый голос, – тормозит эта колымага еще жестче, чем стартует!

Среагировать фрейлина не успела и впечаталась в Разумовского, повисая на нем всем весом. Тот развернулся, подхватывая как пушинку, прижал к груди и выдохнул прямо в губы:

– Страсть, политика или купание? Выбирай!

– Я не умею плавать, – улыбнулась Мари, целуя тонкий шрам в уголке рта.

Медоед рыкнул, принимая ее решение, отвечая резко и властно.

Из мебели в купальной кабине имелась лишь скамья вдоль стены, на которой они тут же и оказались. Усадив девушку к себе на колени, Эдмунд, не прерывая поцелуя, принялся изучать устройство застежек ее наряда. Первым в сторону полетел плащ, за ним последовал верхний корсет, крепящийся несколькими крючками. Быстро поддались завязки юбки из тонкой шерсти, но дальше начались многочисленные шнуровки и пуговки, в битве с которыми ловкие пальцы Разумовского потерпели сокрушительное поражение.

– Зачем? – фрейлина нежно укусила тайного агента за ухо и кокетливо прошептала, – на мне бесшовное белье.

– Хочу тебя целиком, без тряпок и шелухи! – мужчина распалялся, готовый рвать на ней одежду.

– В курс юного буревестника входит не только разоблачение дамы, но и ее последующее одевание? – ладони уперлись в широкие плечи, а голубые глаза хитро прищурились, вглядываясь в черные. Мужчина раздраженно скривился, но попытки расшнуровать нижний корсет бросил, переключив внимание на грудь, едва прикрытую вырезом декольте.

– Так-то лучше, – усмехнулась Мари, подставляясь горячим, жалящим поцелуям и гоня прочь мысли, что такая вербовка союзника применялась ей самой неоднократно. Медоед был на высоте – его губы, руки, тело – дарили такое удовольствие, что фрейлина готова была забыть сомнения и выболтать все: про тайник Зубендер, старые любовные письма Тени и свои подозрения о связи Доротеи с республиканцем. Миледи Эльмпт знала толк в соблазнении, умело пользовалась своей красотой и прекрасно понимала, почему сейчас их рты заняты отнюдь не разговорами, а с языков слетают не слова, но стоны. Но где-то за гранью удовольствия, в чертогах временно отстраненного от управления телом разума, горчило осознание – ей, герцогине Гердау, хочется большего от бывшего графа Разумовского. Хочется быть не просто пешкой в его странной и сложной игре, но полноценной фигурой, ферзем, правящим не только на шахматной доске, но и в душе нахального агента.

– А-ах, – простонала она, когда пробравшиеся в вырез ладони высвободили ее грудь.

– Да-а, – прошептала в темные волосы на откровенную ласку и ловко одну за другой расстегнула пуговицы купального костюма, обнажая подтянутый жилистый торс.

– О-ох! – выдохнула, замирая в изумлении, забывая отвечать на поцелуи. Все тело Разумовского рассекали старые шрамы. Они тянулись по груди, повторяли линии ребер, вплетались в рельеф пресса. Кожа напоминала лоскутное одеяло, сшитое наспех.

– Награды за службу Шибирскому царству, – усмехнулся мужчина на замешательство девушки.

– Вот это – грамота за отличную службу, – Эдмунд указал на несколько тонких белесых линий на плече.

– Вот это – медаль за верность короне, – отметина от сквозного пулевого ранения на груди.

– А это – почетный орден за особые заслуги, – слева чуть ниже сердца шрамы сплетались, образуя фигуру, похожую на спрута со множеством щупалец.

– Как?! – Мари будто завороженная водила пальцами по зажившим следам былых ран.

– Как получил? Как выжил? – в голосе Разумовского зазвенела ледяная сталь. – Хочешь сейчас поговорить об этом?

«Да! Хочу узнать тебя, чертов притворщик с сотней лиц!» – мысленно выкрикнула фрейлина. Вслух же миледи Эльмпт лишь тихо вздохнула и, выскользнув из объятий мужчины опустилась перед ним на колени. Тонкое трико уступая девичьим рукам сползло вниз, обнажая все новые и новые шрамы. И с каждым Медоед напрягался все больше, сжимал зубы и стискивал пальцы до белых костяшек – точно ощетинившийся хищный зверь, готовый защищаться до последнего. Но Мари ласкала и целовала, баюкая нежностью, успокаивая теплотой, и постепенно мужчина расслабился, поддался ее чарам и застонал от удовольствия, когда губы и язычок фрейлины приступили к запретному среди приличных дам, но высоко ценящемуся у раскованных кокоток.