Если визуальная культура – это перформанс, в чем мы убедились в главе 1, тогда «арабская весна» началась с драматичного пролога. В Тунисе один человек стал символом того, к чему приводят государственные репрессии. Тарек аль-Тайиб Мохаммед Буазизи был торговцем фруктами, который 17 декабря 2010 года совершил самосожжение. Это была отчаянная попытка протеста против вмешательства в его работу полиции и против режима в целом. Такие самосожжения уже имели прецеденты в 1960-х и служили протестом против войны во Вьетнаме, а также советской оккупации Восточной Европы. Буазизи жил в небольшом городе Сиди-Бу-Зид, расположенном недалеко от шахтерского городка, который в 2008 году уже был в течение шести месяцев оккупирован протестующими.

Годом ранее в городе Монастир, в 200 километрах от Сиди-Бу-Зид, молодой торговец пончиками, устав от полицейских препон в бизнесе, также поджег себя перед зданием мэрии. Ничего не произошло. Год спустя Мохаммед Буазизи повторил эту акцию, и в Тунисе произошла революция. Почему его действия получили общественный резонанс, а предыдущая акция – нет? Разница только в одном: распространение новостей через Facebook и другие пиринговые формы коммуникации. Facebook не был причиной революции, но он обеспечил распространение информации. Люди были готовы к действиям, потому что климатические изменения спровоцировали засуху, которая привела к росту цен на продукты, и все это в условиях политической коррупции, массовой безработицы и повсеместного недовольства.

Социальные медиа позволили людям отказаться от невидения кризиса, чего требовал от них режим. Получив информацию о происходящем, они вынуждены были действовать, иначе не произошли бы никакие социальные изменения. После смерти Буазизи все последующие акции протеста подробно освещались Аль-Джазирой, катарским спутниковым новостным телеканалом. После того как две эти новые формы репрезентации вошли во взаимодействие, самоубийство Буазизи послужило началом процесса, в результате которого люди заключили, что с них довольно, режим их не представляет, и, следовательно, они должны взять управление страной в свои руки.

Во время революции 2011 года французский самопровозглашенный «артивист»[89], который называет себя JR, понял, что на его глазах происходит трансформация тунисской визуальной культуры. За последние сорок лет единственным портретом на улицах Туниса могла быть только фотография бывшего тунисского диктатора Зин аль-Абидин Бен Али. JR устроил репрезентацию Туниса «наоборот», он ввел в публичное пространство людей, которых раньше никто не видел. Эта акция задумывалась, как трансформация невидения в видение. JR работал совместно с тунисскими блогерами, пользовался только локальными связями и фотографами, а целью его было создание серии из ста портретов людей, участвовавших в революции. Фотографии были распечатаны в виде постеров 90 × 120 сантиметров и расклеены в четырех тунисских городах. Среди прочих площадками для этой акции послужили бывший комиссариат секретной полиции и одна из резиденций Бен Али.

Проект был назван «артократия», то есть власть искусства. И все же этот общедоступный проект подвергся в Тунисе сильной критике. «Почему только сто?» – вот самая частая претензия. Ведь революция повсеместно воспринималась как заслуга всего народа, а не отдельной группы героев. Постеры JR не представляли – да возможно и не могли – адекватно представить революцию. Никто не хотел менять автократию, власть одного человека, на артократию ста, даже в качестве шутки. Визуальное мышление JR оказалось недостаточно острым.

Египетские протесты 2011 года и позднейшие события были, вероятно, наиболее яркой попыткой восстановить репрезентацию и изменить визуальное мышление. Молодое население египетских городов восстало против серьезного продуктового кризиса, вызванного североафриканской засухой, которая, безусловно, была связана с изменением климата. Как показали исследования Центра климатической безопасности, не являясь прямой «причиной» этих событий, «последствия изменения климата стали теми стресс-факторами, которые способны воспламенить летучую смесь из скрытых причин и привести к революции»[90]. Связь через социальные медиа также стала одним из решающих факторов, наряду с плотностью городского населения в Каире и Александрии, где проживает более десяти миллионов человек. По меньшей мере 70 % населения Египта составляют люди моложе 30 лет, в то время как официальный рейтинг безработицы среди молодежи составлял во время революции 25 % и больше. Было бы правильнее сказать, что на площади Тахрир «Египет» был создан заново и его продолжали переосмыслять и пере-репрезентировать, пока армия не положила этому конец.

Будучи ведущей глобальной корпорацией Facebook тем не менее стал ключевым инструментом протестующих в Египте. Все началось с 400 000 «лайков» на странице «Мы все – Халед Саид» в Facebook в 2011 году. Халед Саид был блогером, которого арестовала полиция и который умер в результате пыток в 2010 году. Виртуальное собрание на его странице в Facebook отчасти спровоцировало массовые демонстрации в январе 2011, поскольку сделало очевидным существование альтернативной социальной группы. Более тридцати лет диктатура Хосни Мубарака пресекала любые демонстрации в физическом пространстве. Facebook также использовался для обмена новостями и информацией о датах проведения акций. 25 января 2011 года было обозначено в Facebook как день массовой демонстрации, эта информация распространялась на улицах и через Twitter. Более 90 000 человек «лайкнули» страницу на Facebook. В действительности же на улицы вышли сотни тысяч, поскольку социальные медиа стали небывалой мощности катализатором этого движения. Масштаб стачки оказался сюрпризом для всех, начиная с организаторов и заканчивая полицией и внешним миром. Режим больше не представлял этих людей.

Уличные бои 28 января открыли для заново формирующейся нации площадь Тахрир. Наверное, это был наиболее похожий на революции XIX века государственный переворот, который нам когда-либо доведется увидеть. Разница была лишь в том, что его показывали в прямом эфире через интернет и по телеканалу Аль-Джазира, чьи трансляции свели на нет все попытки диктаторов принизить значение происходящего в их собственных странах и в мире. Стычка на мосту Каср-эль-Нил, которая решила, смогут ли демонстранты занять площадь Тахрир, была настоящим, жестоким конфликтом. Тем не менее, возможно, из-за того, что происходящее смотрели в прямом эфире, египетская полиция не использовала боевые патроны, а военные подчеркнуто не вмешивались. Это не было простым состязанием в силе, как случается с военными конфликтами. Это была битва, в которой решалось, кто контролирует общественные пространства: обычные люди или силы правопорядка? После 29 января 2011 года люди смогли впервые за тридцать лет диктатуры установить собственный порядок.

Площадь Тахрир была не самым очевидным местом для борьбы за свободу, она имеет неправильную форму и зажата между рядами правительственных зданий, к тому же в обычные дни это запруженный машинами транспортный узел. Своим существованием она обязана британской колониальной администрации, которая хотела рассчитать линию огня перед административными зданиями – мы уже сталкивались с этим в Париже XIX века (глава 5). Тахрир стала местом активного сопротивления диктатуре снизу, а также местом, где протестующим предоставлялась медицинская помощь, еда и возможность «транслировать» информацию через интернет. Таким образом, площадь сама стала неким технологическим устройством. Она обеспечивала возможность политических действий и придавала новое значение идее общественного пространства. В общем, она была и новой формой визуальной репрезентации, и требованием политической репрезентативности, нанесенными на сетку нового понимания пространства. Площадь превратилась в своеобразный проектор, который накладывал новые идеи на старую площадь Тахрир, на которой находилось управление тайной полиции и штаб национально-демократической партии Мубарака.

С первых же дней весь смысл революции был сконцентрирован в слогане: «Люди хотят падения режима». Благодаря одной фразе у тех, у кого раньше не было никакого представления о себе, появился образ своего «я». В XVIII веке философ Жан-Жак Руссо описал понятие так называемой общей воли, силы и власти общественного мнения[91]. Именно такую волю в течение тридцати лет подавляли в Египте. Новая общая воля была создана за восемнадцать потрясающих дней, что и было показано по телевидению в прямом эфире. Главное действующее лицо – народ – заставил диктатора сдаться, потому что стало очевидно, что не он, а они представляют Египет.

После захвата площади Тахрир египетские общественные движения стали использовать новые формы визуального мышления, такие как стрит-арт, граффити и видеоколлективы. Удивительно, но граффити было для Египта новым видом искусства, поскольку диктатура обладала абсолютной властью над общественными пространствами. Граффити – это способ вернуть дискуссию в общественное пространство. С его помощью можно достучаться до людей, которые не смотрят основные медиа, не говоря уже о том, чтобы пойти в арт-галерею, ведь это страна, где, по данным ЮНИСЕФ, 26 % взрослого населения, преимущественно женщины, остаются неграмотными[92]. Граффити, которое процветало в Каире и Александрии вплоть до военного переворота, произошедшего в июне 2013 года под руководством генерала Ас-Сиси, могло инициировать политические дебаты и порождать ощущение новых возможностей. Такие места, как улица Махмуда в Каире, где было расположено Министерство внутренних дел Мубарака, куда еще недавно тянулись бразды управления полицейским террором, стали центрами этой визуальной дискуссии. После переворота был введен закон против «оскорбительных граффити», который, судя по всему, действует до сих пор.

Один молодой граффити-художник, Мохамед Фахми, или Ganzeer (по-арабски это значит «велосипедная цепь»), называет себя ситуативным художником. Другими словами, его работы подходящим для ситуации образом отвечают на актуальные вопросы. Он называет свое искусство партиципаторным в том смысле, что оно «участвует в решении насущных проблем и острых вопросов, стоящих перед зрителями». Оно размышляет вместе с ними, а не вместо них. И хотя он признает, что по крайней мере на сегодня революция, как таковая, не состоялась, «это не значит, что ее результаты не должны каким-то образом отразиться на искусстве и культуре»[93]. Его первая после революции работа – это граффити-мемориал, посвященный шестилетнему мальчику, убитому полицией во время протестов, и широко разошедшейся pdf-брошюры, где разъяснялось, как проводить акцию протеста. По его словам, листовку он решил написать, когда увидел демонстрантов, которые не знали, как реагировать на тактику полицейских[94]. Эта брошюра давала конкретные советы, как лучше организовать акцию, и призывала пользоваться ксерокопиями, потому что они безопаснее, чем пост в интернете, который представители власти могут отследить. После свержения Мубарака Ganzeer поставил себе задачу создать эпический проект, состоящий из 847 портретов людей, погибших во время революции и известных как «мученики». В 2014 году, на момент, когда он покинул страну, он успел закончить только три портрета, и можно предположить, что эта галерея мучеников навряд ли будет когда-нибудь закончена.

Высший совет вооруженных сил, который управлял Египтом в 2011 году, настоял на закрашивании трех созданных мемориалов. Ganzeer ответил работой, на которой изображен огромный танк в натуральную величину, он надвигается на человека на велосипеде, который везет поднос с хлебом. Рядом с этой машиной человеческая фигура выглядит ничтожной. Поскольку в арабском языке «хлеб» также значит «жизнь», то это граффити подразумевает, что правление военных противопоставлялось свободной жизни. На ил. 78 у правого края можно также увидеть узнаваемую работу художника Sad Panda, которой тот дополнил произведение Ganzeer, а также постеры и другие граффити. Стена превратилась в место, где ведется визуальный диалог.

В мае 2011 года активисты провели Безумный граффити-уикенд, чтобы восстановить мемориалы. Ganzeer распространил наклейки, которые назывались «Маска свободы» – на них было изображено лицо в маске с кляпом во рту и стояла подпись: «Высший совет вооруженных сил приветствует вас, дорогие сограждане. Уже в продаже, без ограничения срока». Саркастические высказывания привели к аресту художника, однако когда он рассказал о произошедшем в Twitter, возле полицейского участка собралось такое количество людей, что его отпустили без предъявления обвинений.

Ganzeer. Танк и хлеб. Каир Ил. 78

В октябре 2012 года Ganzeer провел официальную выставку своих работ, в каирской галерее Safarkhan, озаглавленную «Вирус распространяется»[95]. Эта выставка исследовала вопросы свободы, сексуальной идентичности, цензуры и ислама. Среди представленных работ было волнующее изображение мужчины с завязанными глазами, который зашивает себе рот. Обновленным символом Египта стал потерявший один глаз и обмотанный бинтами увечный кот. Выставка занимала несколько этажей, а стены были украшены каллиграфией, отсылающей к распространенным в Каире граффити такого рода. Одна надпись дублировала пост, опубликованный в блоге в начале 2013 года: «О, глупый режим, пойми, что мне нужно: свобода, свобода». Другие художники, такие как Sad Panda, также участвовали в выставке. Исламисты быстро объявили выставку еретической. В ответ Ganzeer опубликовал открытое письмо:

Знаете ли вы хоть одну группу либералов, которая воспрепятствовала бы строительству мечети? Критиковал ли хоть раз либерально настроенный человек художественную выставку за то, что она была исламистской – не говоря уже о том, чтобы требовать наказания для ее участников?[96]

Аргумент Ganzeer’а заключался в том, что ни один египетский либерал не пытался мешать исламским группам вести свой образ жизни, чего совершенно точно не скажешь о последних. В ответ на активную угрозу цензуры, Ganzeer и его коллеги, стрит-арт художники Keizer и Sad Panda, воспользовались интернетом, чтобы заархивировать свою работу (cairostreetart.com). На мэшап-сайте на основе Google Maps было показано, где и когда была размещена работа. Пользователи могли отмечать ссылки «лайками» в Twitpic и Flickr, но в Facebook, который к тому времени тщательно контролировался, это уже было невозможно. Сайт cairostreetart.com снесли в 2014 году, предположительно сотрудники нового военного режима или люди, которые не хотели подвергать себя опасности[97]. В апреле 2014 года Sampsa, уличный художник, известный как «Финский Бэнкси», сказал журналистам:

В Египте к некоторым художникам полиция приходит каждую неделю. Им <…> приходится скрывать свою деятельность, потому что их отслеживают через социальные сети и физически. Тысячи людей уже были схвачены и посажены в тюрьму[98].

А некоторых обнаружили утонувшими в Ниле. Ganzeer’у и самому пришлось покинуть Египет в мае 2014 года, после того как его обвинили в активистской деятельности на стороне «Братьев-мусульман». Сейчас в стране началась новая волна репрессий и социальные сети тщательно контролируются.

Ведь онлайн-архивирование стало основной тактикой для создания новых средств вовлечения. Важным примером служит некоммерческий медиаколлектив Mosireen. По их собственным словам, Mosireen

родился в результате бурного роста гражданских медиа и культурного активизма в Египте во время революции. Вооруженные мобильными телефонами и камерами, тысячи и тысячи горожан поддерживали баланс правды в своей стране, сохраняя происходившие прямо у них на глазах события, обходя цензуру и придавая силу голосу непосредственного свидетеля[99].

В январе 2011 года, на пике протеста, Mosireen был самым популярным некоммерческим YouTube-каналом в мире. Они сконцентрировали свою деятельность на документалистике и медиаактивизме, то есть с помощью видео показывали миру, что происходило в Египте в условиях национальной цензуры и неосведомленности всего мира. Они сохранили архив революции, и к 2013 году было собрано уже 10 терабайтов видео. Mosireen проводили широко востребованные открытые мастер-классы по работе с медиатехнологиями по принципу «плати-сколько-можешь». Показы их видео устраивались на улице, так зрители могли увидеть их даже без доступа в интернет. Во время протестов на площади Тахрир они даже создали кинотеатр «Тахрир» и показывали фильмы для протестующих.

Суть работы Mosireen в их видео. Потрясающие фильмы, созданные в гуще революционных событий, сняты умело и смело и зачастую прекрасно смонтированы и выстроены. Спустя считанные дни после запечатленных событий, фильмы выкладывали в сеть, а через несколько часов появлялась вторая версия с английскими субтитрами. Фильмы, сделанные во время январской революции 2011 года, представляют невероятные документы из гущи народного восстания. Они состоят из смонтированных эпизодов, снятых на улицах Каира во время протестов. В них нет ни комментариев, ни повествования. В отличие от репортажей многих западных СМИ, здесь показано, как женщины активно участвуют во всем происходящем. Подробности о событиях даются в комментариях самих участников. Такие фильмы, как «Мученики революции» (2011), могут шокировать западных зрителей неприкрытым насилием[100]. Видно, как машины военной полиции на полном ходу сбивают протестующих. Солдат прячет тело протестующего в куче мусора. Показываются раны от резиновых пуль, дубинок и боевых патронов. Камеры находятся прямо в толпе, то есть создатели фильма подвергаются такому же риску, как и остальные участники. В одном из кадров молодой мужчина рисует граффити, в другом – женщина говорит, что все, кто сейчас стоит на площади Тахрир – это и есть ее сын Ахмед, которого убили во время протестов; наконец, в третьем показан беззащитный молодой мужчина, в которого стреляют представители власти. В конце фильма – титры в виде трех колонок с именами убитых, которые длятся более двух минут.

Наверное, самый совершенный из посвященных революции фильмов Mosireen вышел в январе 2012 года. Название «Люди требуют падения режима» заимствовано из фирменной речовки движения Тахрир[101]. В нем кадры из повседневной жизни Каира смонтированы со съемками приготовлений к демонстрациям, а в кульминации огромная толпа людей скандирует фразу из названия фильма. Действие происходит под увертюру к «Золоту Рейна» Вагнера – музыкального произведения, известного своей красотой и возвышенностью. Женщина качает новорожденного, певец пишет новую песню и люди торжествуют перед телекамерами. Но это не романтизированный взгляд на революцию. Зрители снова сталкиваются на экране с грубой силой режима Мубарака, который отчаянно пытается удержаться у власти. Последним идет стоп-кадр, на котором запечатлена потрясающая панорама площади Тахрир во время протестов: в центре группа палаток, в которых раздавали еду и оказывали медицинскую помощь, а вокруг, куда ни глянь, – люди.

В 2013 году документальный фильм «Площадь» был номинирован на Оскар как один из лучших в своем жанре. Он дает яркое представление о повседневной жизни пяти активистов египетской революции, в том числе нескольких ключевых участников коллектива Mosireen. Между участниками группы есть серьезные разногласия относительно тактики и основополагающих принципов деятельности, но их всех объединяет идея сопротивления диктатуре, в первую очередь, и затем уже – режиму, который появился после нее. В этом фильме прослеживается эволюция их взглядов от веры в то, что свержение диктатора Мубарака будет равносильно революции, до понимания того, что этот процесс может оказаться долгим и что их задача состоит в противостоянии любому режиму, который противится репрезентации людей во всех смыслах. Мы видим на экране, как молодых людей учат обращаться с камерой и снимать видео. В одном из эпизодов Ахмед, юный организатор уличных протестов, рассуждает о связи двух форм репрезентации. «Пока есть видеокамера, революция будет продолжаться», полагает он. То есть, пока люди видят, что происходит, они будут продолжать требовать установления режима, который действительно будет их представлять. Ахмед воспринимает свержение «Братьев-мусульман» и последующий захват власти генералом Ас-Сиси и его армией как очередные шаги на этом пути. И хотя со стороны может показаться, что он излишне оптимистично настроен, только время покажет, так ли все на самом деле.

В ходе волнений в Северной Африке в 2011 году социальные медиа, уличные протесты и онлайн-архивирование объединились, чтобы создать новый вид культурного активизма. В обществах с сильной цензурой, таких как Тунис и Египет, отсутствие возможности запечатлеть себя и других в общественном месте, не говоря уже о том, чтобы высказать свои политические взгляды, – это нарыв, которому уже десятки лет. Появившаяся в результате визуальная мысль дала людям надежду, сделала революции возможными и помогла в их осуществлении. Это не значит, что «арабская весна» стала Facebook-революцией. Важно то, что молодое и интернет-активное население, страдавшее от нехватки продуктов питания вследствие изменений климата, использовало визуальный активизм в сети и вне нее в качестве главной составляющей городских восстаний.

Кадр из документального фильма Джехена Нужейма «Площадь» Ил. 79