Перемена, ставшая очевидной благодаря этим компьютерным симуляциям, настолько радикальна, что геологи назвали период после промышленной революции «антропоценом»: Новой эрой человека. Это значит, что мы изменили геологию планеты на всех уровнях: от литосферы до верхних слоев атмосферы. Кроме того, мы стали по-другому измерять «глубокое время», то есть изменилось наше понимание истории, уходящей невероятно глубоко в прошлое. Процветание человечества пришлось на крошечное окошко геологического времени, известное как голоцен, то есть «совсем недавний», ему всего лишь 12 000 лет. Голоцен – последняя часть четвертичного периода, который и сам является молодой геологической эрой (его история насчитывает примерно 23 миллиона лет). Преобразования, которые раньше длились миллионы лет, сегодня происходят за несколько десятилетий. Изменения, совершенно незаметные для человека раньше, теперь происходят прямо у нас на глазах. Мы должны научиться видеть антропоцен.

Жертвой изменения глубокого времени стал один из классических способов смотреть на мир. Главной заповедью западной мысли всегда было разделение на природу, которая существует сама по себе, и культуру, которая создается людьми. В частности, художник наблюдает за природой и превращает ее в культуру – например, нарисованный вид какой-либо местности становится пейзажем. Сегодня такого разделения больше нет. Но сохранилась история этого разделения и, прежде чем перейти к выявлению антропоцена, нам нужно ее проследить.

Со времен произошедшей в XVII веке научной революции приоритетом Запада было недвусмысленно названное «завоевание природы». По мнению английского ученого Фрэнсиса Бэкона, который первым назвал происходящее «завоеванием», природа была дана Богом «в помощь человеку»[68]. Под этим Бэкон подразумевал, что раз человек уязвим и ему нужна пища и кров, чтобы выжить, он может защищать себя, используя природный мир в качестве материала. Как раз в этот момент западные художники начали рисовать пейзажи, особенно активно в Голландии, которая была тогда ведущей экономической державой. Пейзаж был наглядным отображением и завоевания природы, и колониальных завоеваний. Мы одержали победу в битве с природой, но теперь она медленно разрушается под давлением последствий этого сражения (Nixon 2011).

Мы не только давно смирились с издержками этого конфликта, но и научились находить в них прекрасное. Современная красота часто была результатом климатических изменений. В начале XIX века в Великобритании, к примеру, романтические поэты были заворожены закатами невиданной прежде зрелищности. Причиной были висящие в воздухе и преломляющие красный свет частицы угля, который использовался на заводах того периода. Романтики использовали слово «величественный», чтобы описать красоту, явление которой было бы страшно испытать наяву, но увидеть ее запечатленной в произведении искусства было крайне волнующим переживанием, как, например, в случае с кораблекрушением или штормом на картинах художника-романтика Уильяма Тёрнера.

Сегодня ураганы, засухи, потопы, рекордные снегопады и увеличение температуры вызывают другое ощущение – постоянное беспокойство в связи с тем, что необычная погода становится нормой. Это беспокойство созвучно тревожному чувству, порождаемому глобальными городами, цифровыми сетями и дронами. Пожить хотя бы месяц в мире, который не становится с каждым месяцем все теплее, успели те, кто родился до 1985 года включительно. Если вам меньше двадцати восьми, вы никогда не видели мир, каким он был до климатических изменений. Вам тем не менее известно, что засухи, наводнения и подъем уровня моря не соответствуют тому, что было раньше. Во всем этом чувствуется подвох. Поэтому нам приходится воображать это прошлое, «развидеть» – пользуясь неологизмом Чайны Мьевиля – ту картину мира, которой мы были обучены, и придумать новый способ существовать в том, что мы когда-то называли природой. Это и будет значить «увидеть антропоцен».