Глобальный город – это пространство, где одновременно происходит стирание, разделение и расширение, которые трудно увидеть и еще труднее осмыслить. Старые разделения стираются только для того, чтобы появились новые. Знакомые места исчезают, и на их месте возникает бескрайнее новое пространство, которое трудно разграничить. Зрение превращается в сложный навык, больше похожий на визуализацию поля боя. Мы должны помнить, что находилось на этом месте прежде, постараться осмыслить то, что появилось вместо него и поспевать за изменениями. И хотя формальных преград становится меньше, очевидно, что жить в этих городах не всем одинаково просто.
Visualizing Palestine. Сегрегированная система дорог Ил. 58
Современные представления о памяти и месте во многом исходят из предложенной французским историком Пьером Нора концепции «мест памяти» (lieux de mémoire)[63], предполагающей, что определенные локации являются ключевым элементом в умственном построении места в целом и памяти в частности (2006). Это верно, когда речь идет об относительно стабильных нациях с длинной историей, таких как Франция, где эта концепция и появилась, но в случае быстро меняющихся городов, таких как Берлин, не говоря уже о глобальных городах, она не кажется такой полезной. Как бы странно это ни казалось, но, судя по всему, память превращается в еще одну привилегию стран первого мира. Все хорошо помнят катастрофы, случившиеся в Европе, но тому, что происходит в Африке, уделяют куда меньше внимания.
Это не значит, что память остается неизменной. Сегодня Берлинская стена почти полностью демонтирована, ее прежнее расположение выдает лишь ряд булыжников. Как и многие глобальные города, Берлин претерпевает коренные изменения. Если вы давно не были в этом городе, то вполне возможно, выйдя на знакомой станции U-Bahn и увидев новое здание или сооружение, вы будете полностью дезориентированы – я заблудился, забыл, как выглядит это место или оно изменилось до неузнаваемости? Память изменяется.
В 2006 году я видел, как в рамках программы по уничтожению памяти о коммунистической эпохе, в бывшем Восточном Берлине сносили Дворец республики. Он был построен в 1976 году для прославления социалистического государства и использовался для проведения конгрессов партии и других мероприятий в том же роде. Сегодня на этом месте ведется реконструкция замка XVIII века, который принадлежал королевскому роду Гогенцоллернов и располагался здесь ранее. Здание это будет своеобразным. С трех сторон оно полностью повторяет старый дворец, но с четвертой будет расположена современная стена из стекла. В театре «четвертой стеной» называется иллюзия, которая создается, когда мы смотрим на актеров на сцене, пока они проживают свои жизни за прозрачной стеной. Теперь глобальные города активно используют фальш-пространства. И хотя поначалу их появление вызывает разногласия, со временем их неизбежно принимают и они встраиваются в городской ландшафт. Потому что «фальшак», подделка – символ глобализации и сегодня ее зачастую трудно отличить от того, что зовут «настоящим». К примеру, в «поддельных» китайских часах используют тот же швейцарский часовой механизм, что и в фирменных, которые они копируют (Abbas 2012). Такие поддельные часы технически не отличаются от настоящих, но им не хватает культурного престижа «настоящей» фирмы. Фальшивый замок связывает историю королей и королев с архитектурой глобальных торговых центров. Это почти история, но не совсем.
В Китае, в огороженном районе Тяньдучэн неподалеку от Ханчжоу, посреди 30 квадратных километров городского пространства, застроенного в духе парижской архитектуры, стоит 107-метровая копия Эйфелевой башни. Если вам больше по душе британский стиль, то возле Шанхая расположен Темза-Таун (ил. 59), где улицы вымощены булыжником, а дома эпохи Тюдоров выстроились вокруг рыночных площадей. В каком-то смысле это безусловно подделка, однако жить в этих домах вполне комфортно. Как видно на фотографии, богатые покупатели этих домов на самом деле бывают здесь не часто. Схожая ситуация наблюдается в элитных кварталах во всех глобальных городах. В Лондоне, для примера, такие обеспеченные районы, как Белгравия и Найтсбридж, с каждым днем все сильнее приходят в запустение, поскольку владельцы элитной недвижимости живут не здесь, а в другом глобальном городе. Теперь те, кого экономист Джозеф Стиглиц называл одним процентом (2011), повсеместно живут в фальшивом мире несуществующих европейских городов XIX века и американских середины XX века. В то же время многие из тех, кто стремится оказаться в числе избранных (один из опросов показал, что 42 % американцев уверены, что они уже входят или войдут в этот один процент), носят поддельные сумки Louis Vuitton и поддельные часы Rolex. Это причудливое и неравноценное зеркальное повторение принципа подделки является воплощением взгляда на мир, свойственного глобальным городам.
Чтобы рассмотреть новый «фальшивый», но при этом даже слишком реальный глобальный город, удобно воспользоваться методологией из научной фантастики. В романе «Город и город» Чайна Мьевиль описывает два города, которые сосуществуют в одной точке (2009). Одна улица может полностью находиться в Уль-Кома, другая – в Бещеле, а третья – частично в обоих городах сразу. Чтобы перемещаться в этом пространстве, в мире Мьевиля, жители должны научиться «не видеть» пространства другого города. Для неместных, особенно для детей, эта задача оказывается практически невыполнимой, а невидение тщательно контролирует загадочная организация под названием Брешь. В романе увидеть то, что должно оставаться невидимым, значит создать «брешь», а это карается исчезновением виновника. Глобальный город существует и в то же время не существует, он требует от нас, чтобы мы замечали его и игнорировали одновременно.
Темза-Таун, Китай Ил. 59
В Китае новый процесс массовой урбанизации так сильно меняет облик окружающей среды, что реконструкция Берлина кажется на этом фоне незначительным преобразованием. Она проходит на двух уровнях: строятся образцовые районы, чтобы производить впечатление на гостей из других стран и местных официальных представителей, и в то же время появляются бескрайние пространства для работы и проживания исключительно местного населения. В самом Китае новые жилые небоскребы называют «высотками одного рукопожатия», потому что они расположены так близко друг к другу, что, кажется, можно открыть окно и пожать руку соседу из другого дома. Используя более формальную терминологию, немецкий фотограф Михаэль Вольф называет этот феномен «архитектурой плотности».
Фотографируя подобные здания в Гонконге так, чтобы по ним нельзя было определить, где начинается один дом и заканчивается другой, Вольф нашел новую модернистскую эстетику в обычных, казалось бы, утилитарных пространствах. Такие высотки вступают в скрытый визуальный конфликт с зеркальными стеклянными башнями мирового капитализма. Обычно жилые районы спрятаны от взгляда тех, кто находится в деловых кварталах. Стеклянные башни строятся, чтобы проиллюстрировать предполагаемую прозрачность мирового капитализма. Но как показал финансовый кризис 2007 года и последующих лет, скрывают они больше, чем демонстрируют. На самом деле сквозь стеклянную поверхность видит только тот, кто находится внутри. Эти здания из стекла, зеркального только с одной стороны, составляют архитектурную среду мирового порядка, который «не видит» своих граждан. Что же касается жителей высоток одного рукопожатия, то они едва ли вообще что-то видят через маленькие окна своих квартир, выходящие на лес других высоток.
Фотография Михаэля Вольфа из проекта «Архитектура плотности», Гонконг Ил. 60
Художник Се Чэн Леон решил задокументировать перестройку жилых районов Китая. Живописные малоэтажные здания снова и снова отступают перед современными жилыми комплексами – и гигантские и неотличимые друг от друга они возвышаются на фоне вечно загрязненной атмосферы промышленного Китая. Се Чэн Леон задумывал эту серию по аналогии с фотографиями его европейских предшественников, такими как Марвиль, который задокументировал изменения Парижа в XIX веке (см. ил. 48).
Как и в случае с Марвилем, на фотографиях Се людей почти не видно, все внимание уделено зданиям. Се скоро почувствовал, что его работы сильно отличаются от ностальгических фотографий европейцев. Его фотографии, скорее, говорят об «отсутствии истории, актуализированном в строительных площадках, которые всецело заполняют собой пространства, где прошлое стерто и никто уже не догадается, что оно когда-то существовало. Это фотографии, предвосхищающие истории будущего, которым еще только предстоит произойти во вновь построенных городах»[64]. «Невидение» прошлого здесь очевидно, но пока оно еще не всеобъемлюще. В вышедшем в 2013 году романе Тэша Оу «Пятизвездочный миллиардер», действие которого происходит в Шанхае, все герои пытаются подстроиться под небывалый темп перемен в Китае. «Каждая деревня, каждый город, все меняется, – говорит девушка. «Мы как будто одержимы каким-то духом, как будто мы в каком-то странном фильме ужасов»[65]. Как мы увидим дальше, именно так изображают изменения глобальных городов в фильмах ужасов: прошлое становится злым духом, который через «брешь» прорывается в цельное настоящее.
Се Чэн Леон. Из проекта «Исторические изображения» Ил. 61
В Шанхае происходит наглядное столкновение или наложение империй – старой колониальной империи и финансовой глобализации. Вместе они образуют новую систему координат, которая ярче всего проявилась в Китае и которую политолог Мартин Жак назвал «противоречивой современностью» (2011). До недавних пор между всеми сторонами был консенсус и единственным способом для нации стать современной считался западный путь. В понятие современности входили представительная демократия, свободный рынок, гражданское общество, свобода самовыражения и так далее. Подъем Китая показал, что быть современной страной можно как минимум двумя разными способами. Китай соединил очень сильную государственную власть, которая жестко ограничивает свободы личности, с либерализацией регулируемой экономики. По мнению Жака, основное значение для Китая имеют индивидуальная культура страны и долгая история цивилизации, а не упомянутый набор «самоочевидных» принципов. Поэтому теперь мы работаем в условиях этой противоречивой современности. Либо одна из сторон ошибается, либо есть несколько способов быть современным.
В Шанхае на берегу реки Янцзы расположен Пудун, новый коммерческий и финансовый район. Случайный прохожий наталкивается на стену или дремучий лес эффектных небоскребов. Пудун определяет статус Шанхая как глобального города и отделяет тех, кто здесь работает (и в первую очередь тех, кто владеет здесь землей или недвижимостью), от мелких сошек. Это город в городе.
Район Пудун, Шанхай Ил. 62
Он заслуживает уважения за один только масштаб, новизну и зрелищность. Кто знает, что на самом деле происходит в этих без конца фотографируемых зданиях? На другом берегу поддерживает видимость жизни старый колониальный порт, известный как Бунд. Шанхай открылся для Запада после Опиумной войны 1839–1842 годов, в которой Великобритания сражалась с Китайской империей за право торговать опиумом на обширном китайском рынке. Здесь были сделаны состояния. Построенное в эдвардианском стиле здание штаба компании Jardine Matheson Уильяма Джардина и Джеймса Мэтисона, бывших торговцев опиумом (это было задолго до того, как они стали уважаемой компанией), по-прежнему обращено фасадом к Пудуну, хотя о его истории уже ничто не напоминает.
Здание превратилось в модный бутик со странным названием «Дом Рузвельта», где продаются поддельные предметы роскоши. Каждую ночь неоновые экраны на зданиях Пудуна устраивают представление для толпы зрителей, выстроившихся вдоль набережной колониального Бунда. Здесь, как и везде в Китае, смысл этого шоу предельно ясен: верным путем идем мы к победе.
Здание Jardine Matheson, Шанхай Ил. 63
Городская среда мегаполиса кажется нам менее реальной, чем его электронная сеть. Призраки и духи в электронных и цифровых медиа воспринимаются людьми как способ исследовать тревоги, связанные с изменениями их повседневной жизни, которым, кажется, не будет конца. В кино старые силы сохраняют власть над происходящим. Новыми медиа можно управлять и манипулировать изнутри. Классикой жанра остается «Матрица» (1999) с ее платоновской поучительной историей о компьютерах и виртуальном городе. Братья Вачовски, которые написали сценарий и сняли этот фильм, хотели напомнить нам древнее правило Платона, которое говорит о том, что внешняя природа обманчива. В фильме компьютерный код создает фальшивый мир, который заставляет нас поверить, что мы свободны, в то время как наши тела на самом деле служат батарейками для Матрицы.
Способность сопротивляться Матрице заключается в умении видеть ее виртуальный мир машин. В сцене, которая возможно является лучшей в фильме, Морфеус (Лоуренс Фишборн) предлагает Нео (Киану Ривз) выбор. Он может принять красную таблетку и увидеть мир таким, какой он есть, а может принять синюю, забыть все, что сейчас слышал и вернуться к обычной жизни. Но Морфеус настаивает: «Ты должен увидеть все собственными глазами».
Кадр из фильма братьев Вачовски Матрица Ил. 64
В гонконгском фильме ужасов «Сказки из тьмы» (2013) все современные медиа вроде мобильного телефона или CD-диска оказываются населены призраками. Самый страшный персонаж фильма – это безжалостный город Гонконг, которому заведомо известно, что в 2046 году он вернется под полный контроль Китая. Сейчас Гонконг находится в Китае, но не принадлежит ему. Когда вы попадаете в этот регион, вам не ставят штамп в паспорте. Как если бы город был ничьей территорией. В «Сказках из тьмы» закадровый голос четко формулирует этот взгляд: «Люди. Призраки. Каждый ищет путь домой».
В мире, состоящем из глобальных городов, найти дом становится все труднее. В Испании после наступления экономического кризиса на стенах по всей стране можно увидеть популярный слоган «У меня никогда не будет гребаного дома». Многие жители Калифорнии жалуются на то, что вследствие повышения цен на аренду и покупку жилья, всех, у кого недостаточно денег, вытеснили из Сан-Франциско в удаленные районы, превратив город в тематический парк высоких технологий. В Лондоне наименее обеспеченных граждан не только выгоняют с помощью астрономических цен на аренду и покупку жилья, но и следят за ними. В Великобритании сейчас более 4 миллионов камер видеонаблюдения и почти все они принадлежат частным компаниям. Лондонские муниципалитеты утверждают, что в их распоряжении всего 7000 камер, но при этом они с гордостью отмечают, что это значительно больше, чем 326 камер в Париже. Сегодня при расследовании 95 % дел об убийствах лондонская полиция использует записи с камер видеонаблюдения[66]. В то время как некоторые города под пристальным наблюдением меняются, другие, такие как Детройт, рушатся. Детройту недостает порядка 40 000 уличных фонарей. Целые районы города теряются во тьме. На 360 квадратных километрах, очерченных границами Детройта – города, разросшегося благодаря прославившим его автомобилям, – приходится столько участков свободной земли, что на них поместился бы весь Сан-Франциско. Эти явления связаны. В Детройте «не видят» Сан-Франциско (или же он невидим), и наоборот.
В Париже одно пространство кольцом охватывает другое, и тем не менее обеспеченный, преимущественно белый центр города «не видит» бедных, преимущественно черных и цветных пригородов. Прошлое глобальных городов было стерто, оно невидимо и все же о нем еще помнят, по крайней мере пока. В 1970-х французский писатель Мишель де Серто захотел представить, как выглядит повседневная жизнь, для этого он поднялся на крышу Нью-Йоркского всемирного торгового центра и посмотрел вниз, на город, который его окружал (1984). Теперь подняться туда нельзя ни буквально, ни образно.