Во время холодной войны некоторые города были разделены и изолированы настолько радикально, что мы не могли обойти их вниманием. Если Париж был образцом имперского города XIX века, то образцом города эпохи военно-промышленных комплексов (1947–1990) был Берлин. Им управляли победившие в войне сверхдержавы, и с 1961 по 1989 год он был разделен монументальной Берлинской стеной. Город был расколот на две части, это было настолько же видно невооруженным глазом, насколько наглядной была фотография Кубы, сделанная с U-2 (глава 3). Оказавшись в Берлине, не нужно было дорабатывать изображение. Возможность увидеть изолированную часть города просто отсутствовала. И хотя холодная война давно закончилась, в тех регионах, где ведется борьба с повстанческими движениями, – от Багдада и до Иерусалима и Кабула, – продолжают появляться новые и возрождаться старые разделенные города.

В 1945 году, в конце Второй мировой войны, Берлин был разделен на четыре сектора, каждый из которых контролировался одной из союзнических сторон: Великобританией, Францией, США или Советским Союзом. 13 августа 1961 года потрясенные жители Берлина проснулись и обнаружили, что ГДР (Восточная Германия) начала строить стену, отделявшую ее сектор от Западной части Германии. На протяжении почти тридцати лет стена была одновременно и символом, и реальностью холодной войны. Ее длина составляла 140 километров, высота – 3,5 метра, и она была окружена минными полями, собаками, прожекторами и другими средствами обеспечения безопасности. Она перерезала районы, разделяла друзей и семьи и служила самым ярким символом холодной войны. Несмотря на то что жители Восточной Германии могли получать новости с запада с помощью телевидения и радиовещания, их личная свобода передвижения была непосредственно ограничена Стеной. Станции метрополитена, расположенные на «другой стороне», пропали со схем. Прежде чем была построена Стена, около 3,5 миллионов жителей Восточной Германии успели перебежать на Запад. С появлением Стены это стало практически невозможно: в попытке перебраться через нее погибло около 600 человек.

Официальная позиция правящей Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) в ГДР состояла в том, что «объективных политических или социальных причин для оппозиционных действий по отношению к принятому общественному и политическому порядку нет». Другими словами, ни один здравомыслящий человек не мог быть против того, что СЕПГ называла «всесторонней формой демократии». Таким образом, любая оппозиция была заведомо вне закона и тщательно контролировалась Штази (Министерством государственной безопасности ГДР). Сегодня их огромный штаб в Восточном Берлине, из которого сделали музей, открыт для посещений. Штази не надеялась, что слежка изменит поведение людей, цель была в том, чтобы их контролировать. Поэтому организация регулировала и определяла границы допустимого, а за любые нарушения выдвигала против своих сограждан обвинения. В одной из витрин с аппаратурой в музее Штази можно увидеть жесткий диск объемом 10 мегабайт, который использовался для хранения информации. Поскольку диск был создан в конце 1980-х, его ширина составляет тридцать сантиметров, а высота – пятнадцать. Вокруг него экспозиция из 5-дюймовых дискет, которые также использовались Штази, и горы бумаг – продукт постоянной слежки. Экспозиция наводит на мысли о том, что в 1989 году было далеким будущим, а теперь окружает нас повсюду. С помощью компании Robotron ГДР действительно прилагала огромные усилия для того, чтобы на протяжении 1980-х идти в ногу с цифровой революцией, что также стало одной из причин экономического краха страны.

Стена, как физический фактор, ввела общественную сегрегацию. К этому нужно было привыкнуть, и знаки на улицах постоянно об этом напоминали. Выше показан знаменитый знак, расположенный на Чекпойнт Чарли в Берлине, его можно увидеть во множестве фильмов эпохи холодной войны, как, например, «Шпион, пришедший с холода» (1965). Этим знаком была обозначена граница между американским сектором и Восточным Берлином. Этот контрольно-пропускной пункт был одним из двух, через которые иностранцы могли попасть в ГДР, и единственным, которым могли пользоваться военнослужащие. Он был мифологизирован, как место, где происходил обмен шпионами и другие интриги. Со стороны ГДР подобных знаков не было, поскольку приближаться к Стене жителям строго запрещалось.

Чекпойнт Чарли Ил. 51

В 1963 году президент Джон Кеннеди произнес у Стены речь, в которой была знаменитая фраза: «Сегодня, в мире свободы, высшая гордость – это сказать: „Ich bin ein Berliner!“[58] <…> Все свободные люди, где бы они ни жили, сейчас граждане Берлина, и поэтому, как свободный человек, я горжусь словами „Ich bin ein Berliner!“». Посыл был ясен: Берлин – это символ свободы, за которую США боролись в холодной войне, и они готовы защищать город, как если бы он был их суверенной территорией.

В словах Кеннеди было очевидное противоречие, на которое не преминули указать его советские оппоненты. В 1963 году практически во всех американских городах, расположенных южнее линии Мэйсона-Диксона, которая отделяла бывшие рабовладельческие штаты от свободных, по-прежнему царила сегрегация. Знаки на улицах указывали, кто и куда может идти и что делать. Правда, в данном случае речь шла о гражданах одной страны, разделенных линией цвета (Abel 2010)[59]. По всему югу висели таблички, указывающие, что эта уборная, питьевой фонтанчик или вход предназначен для «белых», а тот – для «цветных». Эти таблички, а также те законы, которые они обозначали, разделяли города и деревни так же строго, как и любая стена. Зачастую переступать черту было опасно для жизни. Движение за гражданские права чернокожих боролось с сегрегацией, устраивая публичные акции, в которых единству нации противопоставлялась разобщенная сегрегацией реальность. В маленьком городке Гринсборо в Северной Каролине 2 февраля 1960 года студенты, обученные методам ненасильственного гражданского неповиновения, устроили сидячую забастовку в буфете универмага Woolworth.

Студентов, принимавших участие в акции, звали Джозеф Макнил, Франклин Маккейн, Билли Смит и Кларенс Хендерсон. В первый день забастовки под конец рабочего дня они просидели за стойкой буфета час и их никто не обслужил. На следующий день, когда репортер местной газеты и сделал эту знаменитую фотографию, они сидели в течение полутора часов. Студенты были аккуратно одеты и носили аккуратные прически, чтобы со стороны заведения не возникло никаких возражений по поводу их внешнего вида. Во время забастовки они спокойно сидели и зачастую даже читали конспекты (Berger 2010). На фотографии вы видите темнокожего официанта или же помощника официанта, который старательно игнорирует сограждан одного с ним цвета кожи, что было свойственно всему персоналу Woolworth. В универмаге надеялись, что сидячие забастовки просто прекратятся сами собой. Вместо этого они начались во всех южных штатах.

Джек Мобис. Сидячая забастовка в Woolworth. Гринсборо, Северная Каролина Ил. 52

Сидячая забастовка была прицельной тактикой. Активисты все лишь просили позволить им потратить свои деньги. Ясно показав, что выбирая между предубеждениями и бизнесом, сегрегированный Юг выбирает предубеждения, эта акция выявила необоснованность разграничения по признаку цвета кожи. Продемонстрировав, что бизнес отказывается брать деньги, сидячие забастовки создали новую связь между тем, что можно сказать и что можно увидеть. Сегрегированный бизнес тогда не обсуждался, его существование было простым «фактом», одной из составляющих общепринятой точки зрения. Такое простое, казалось бы, действие, как прийти в буфет и заказать себе обед, было немыслимым. Как только это положение было оспорено, за считанные недели акция повторилась во всех закусочных, что вызвало целую волну арестов.

Эти сравнительно простые акции выдвинули проблему на передний план. Оспариваемому слогану «States’ Rights» («Права отдельных штатов»), подразумевавшему, что в вопросах сегрегации решения должны приниматься на локальном уровне (белым меньшинством), теперь противопоставлялись постоянные напоминания Мартина Лютера Кинга о том, что в Декларации независимости со всей определенностью сказано, что все люди созданы равными. Для Джона Льюиса, бывшего активиста Студенческого ненасильственного координационного комитета (основанного в 1960 году), а теперь члена палаты представителей США, сидячие забастовки стали временем, когда «демократия стала частью реальной жизни»[60]. Другие поминали об очищении души. Контрвизуализация сегрегации оказалась настолько успешной, что она стала частью национальной истории США. В 1960-х ФБР клеймило борцов за гражданские права коммунистами, террористами и того хуже. Теперь движение за гражданские права чернокожих воспринимается как символ американского умения преодолевать трудности на пути к идеальному союзу, как и заявлено в конституции.

Если мы возьмем для сравнения Южную Африку, где был установлен еще более жесткий режим сегрегации, известный как апартеид, или раздельное проживание, контраст будет разительным. Недостаточно было просто сделать социальную и коммерческую сегрегацию видимой. Апартеид с невероятной решительностью пробрался в каждый уголок южноафриканского мира. Расовое разделение было вопиющим и поддерживалось с помощью грубой силы.

Представленная здесь табличка, которая теперь хранится в Музее шестого района в Кейптауне, показывает уровень разделения, который пытался поддерживать апартеид: в данном случае уборная предназначена не просто для «белых», как в США, а именно для «белых ремесленников». Основой апартеида была собственность на землю, на которой велось сельское хозяйство и добывались полезные ископаемые, поэтому апартеид был принципиально важен для страны в целом, как была важна сегрегация в южных штатах в США, потерявшая свое значение к 1960-м. Апартеид же, напротив, стал еще жестче после создания в 1958 году Национальной партии, куда входили только белые, и образования в 1960 году республики и разрыва всех формальных связей с Великобританией.

Табличка в Музее шестого района, Кейптаун Ил. 53

21 марта 1960 года в Шарпвилле полиция открыла огонь по демонстрантам, которые протестовали против «паспортного закона», согласно которому все африканцы (как называлось все коренное население при апартеиде) должны были носить с собой паспортную книжку, в которой была указана их личность, место жительства, налоговый статус и прочее. Когда стрельба закончилась, 69 человек были мертвы и 180 ранены, о чем рассказывали газеты по всему миру. В большинстве мест подобная резня спровоцировала бы заметные изменения. Во время ужасного взрыва в Бирмингеме, штат Алабама, в 1963 году погибли четыре девочки, что, по общему мнению, способствовало принятию в 1964 году акта о гражданских правах. Стрельба в Шарпвилле на тот момент не изменила ничего. Она убедила многих темнокожих южноафриканцев в необходимости вооруженного сопротивления как единственной возможности идти дальше. Южная Африка в те времена держалась на легализованном превосходстве белых и пока этому не пришел конец, казалось, ничто не изменит ситуацию. Внешнее отличие одной «расы» затмило все остальные вопросы и приоритеты и вывело на первый план защиту социальной иерархии.

Режим апартеида делал все возможное, чтобы уберечь белое население от встречи с альтернативным положением вещей. После ареста Нельсона Манделы в 1962 году, за 27 лет, которые он провел в тюрьме, в прессе было опубликовано всего лишь две его фотографии. Небелое население проживало в труднодоступных изолированных местах. И все же между якобы разделенными этническими группами существовали всевозможные профессиональные и личные отношения. Белое меньшинство контролировало африканскую рабочую силу, а африканцы выполняли работу по дому и заботились о детях. Если мы сравним работы (белого южноафриканского) фотографа Дэвида Голдблатта (1930–2018) с работами его (черного южноафриканского) коллеги Эрнста Коула (1940–1990), то увидим, как интересно они смогли представить эти противоречия. Оба фотографа четко придерживаются модернистской эстетики «показывай, а не рассказывай». Их работы наблюдательные, а не описательные. Тем не менее фотографии обоих считались в разной степени шокирующими.

Книга Голдблатта «Фотографии некоторых африканеров» (1966) вызвала в свое время значительную полемику внутри страны. СМИ, выходящие на африкаанс (языке, на котором в Южной Африке говорят потомки голландцев), были разгневаны, один из характерных заголовков гласил: «Кровь вскипит». Между тем весь скандал был вызван подтекстом.

На этой фотографии, сделанной вскоре после того, как Нельсон Мандела был осужден, мы видим сценку из повседневной жизни, которая одновременно является и олицетворением апартеида, и показывает, почему его сторонники хотели, чтобы он оставался незаметным. Это фотография о земле и власти. Двух героев разделяет раса, пол и приближенность к власти. Ребенок – сын фермера, вероятный наследник всей земли, которую мы видим на фотографии. Он уверенно стоит в классическом контрапосте и смотрит прямо в камеру[61]. Женщина обозначена как его няня, и вполне возможно, что она была его кормилицей. Она отворачивается от камеры, и выражение ее лица трудно определить – это смесь почтительности, узнавания и любопытства. Кажется, что мальчик доминирует над взрослой женщиной. Он положил руку ей на плечо, в то время как она тянется назад, чтобы коснуться его лодыжки. Незаметное прикосновение няни к фермерскому сыну происходит на фоне символичного забора из колючей проволоки. Этот забор устанавливает границу как для людей без прав, так и для животных. Няня сидит таким образом, что ее голова оказывается ниже линии колючей проволоки, в то время как маленький фермер стоит над линией (цвета).

Дэвид Голдблатт. Сын фермера со своей няней Ил. 54

Если Голдблатт исследовал повседневные проявления апартеида «дома», на фермах, то Коул вышел на улицы разделенных городов, где апартеид ежедневно встречал сопротивление и показывал силу. Он выучился своему делу в легендарном теперь межкультурном журнале Drum, в который он пришел еще тинейджером в 1958 году. Коул, несмотря на свою темную кожу, мог быть классифицирован как «цветной», а не «черный», поскольку говорил на африкаансе. Такая принадлежность предоставила ему достаточную свободу перемещений, чтобы он мог работать над своим фотопроектом, во время которого он документировал недавно установленный режим апартеида и фотографировал уличную жизнь до 1966 года, когда смог тайно вывезти фотографии за пределы страны. Его книга «Дом рабства» была опубликована в США в 1967 году. Она была незамедлительно запрещена в Южной Африке, где его фотографии не выставлялись до 2010 года, когда минуло уже двадцать лет после его смерти. Если Коул и был «человеком из толпы», то работал он в ситуации, когда люди не были равны.

Эта фотография из его книги показывает, что на улицах Йоханнесбурга «Паспортные законы» приводились в исполнение посредством обмена взглядами. Африканский полицейский на глазах у множества прохожих задерживает молодого африканца. По сегодняшним меркам полицейский применяет минимум физической силы, поскольку ожидает от задерживаемого подчинения. Прохожие, среди которых несколько африканцев, одна белая женщина и двое, судя по всему, «цветных», наблюдают за происходящим с разной степенью заинтересованности. Белая женщина, кажется, не обращает на сценку внимания, в то время как африканка, которая находится ближе всех, с видимым беспокойством наблюдает непосредственно за арестом. Справа стоит белый мужчина с усами, который, видимо, контролирует происходящее. Не совсем ясно, обладает ли он реальной властью над полицейским в качестве старшего по званию, или же просто символической властью белого человека в режиме апартеида, но совершенно ясно, что он чувствует себя главным. Он стоит прямо перед рекламой номера газеты Johannesburg Star с заголовком: «Полицейские снова атакуют». Кажется, что даже плакат на столбе справа наблюдает за разыгравшейся сценой. В результате эта фотография привела к аресту самого Коула. Когда апартеид наконец рухнул, многих белых потрясло и привело в смятение то, что обнародовала Комиссия правды и примирения и чего они так долго не видели, – жестокость расовой классификации и разделения. Подобно женщине на фотографии Коула, белые южноафриканцы спокойно проходили мимо.

Паспортные законы. Из книги Эрнста Коула «Дом рабства» Ил. 55

Сегодня и в США, и в Южной Африке президенты – темнокожие. Очевидно, что с тех пор многое изменилось. Южноафриканские художники теперь так же являются частью мирового арт-рынка, как Йоханнесбург – частью мирового капитализма. Суммарная стоимость фондовой биржи Йоханнесбурга больше, чем стоимость всех остальных африканских фондовых бирж вместе взятых. Сто главных африканских компаний находятся в Южной Африке. Разумеется, это говорит об экономической слабости Африки, но в то же время показывает, что переход к мажоритарному принципу не привел в Южной Африке к экономическому краху, как часто предсказывалось. Многое было сделано для того, чтобы обеспечить большую часть населения электричеством, водой и канализацией. Но огромная финансовая пропасть между богатыми и бедными, между черными и белыми, сохраняется. Вопреки некоторым обоснованным ожиданиям, богатые – это по-прежнему, в основном, белые, а бедные – по большей части черные. Суммарная стоимость имущества белой семьи в среднем составляет без малого миллион рэндов (58 000 фунтов стерлингов). Для черных же африканцев эта сумма колеблется в районе 73 000 рэндов (4 200 фунтов стерлингов)[62].

Одного из самых известных художников Южной Африки зовут Звелету Мтетва, он работает в поселениях, на рудниках и фермах и запечатлевает места, где по-прежнему живут и работают черные африканцы. Мтетва привлек международное внимание фотографиями вроде той, что представлена на ил. 56 (2000), где показан интерьер сельского дома. Многие посетители этой страны видят поселения с внешней стороны по пути из аэропорта и обратно. Внутрь приглашают немногих. Фотографии Звелету Мтетва показывают, как гордятся сельские жители своими домами и как старательно они их украшают, используя для этого цветные страницы из журналов и газет. На фотографиях обедневших белых хозяйств на юге США, сделанных Джеймсом Эйджи во времена Великой депрессии, запечатлены такие же обои из газет. Слой бумаги также служит гидроизоляцией. На фотографии Мтетвы видно, насколько велика нужда и каким трудом здесь добывается вода. Маленькая комнатка уставлена ведрами и другими емкостями. Полка на стене покосилась. Пол сделан из кирпичей, следовательно, это не временное жилище. Сидящая женщина больше не рассматривается в формальном контексте расовых отличий. Она одна в своей комнате. Она опрятна и уверенно держится, она отказывается выглядеть жертвой.

Звелету Мтетва. Интерьер Ил. 56

Важно понимать, что надежды, которые она могла питать после 1994 года, когда страна стала свободной, скорее всего, не оправдались. Формальная сегрегация закончилась вместе с апартеидом, но не стерла линию цвета. Сейчас некоторые белые южноафриканцы еще живут в подобных самостроях, но их совсем немного. В результате в Южной Африке развились серьезные проблемы с преступностью, которые привели к появлению тщательно контролируемых полицией и сегрегированных городских зон. Личное благосостояние теперь измеряется количеством ключей, которое человек носит в кармане (Vladislavic 2009). Несколько полос колючей проволоки на фотографии Голдблатта превратились в высокие стены и барьер безопасности, сделанный из «спирали Бруно». В белых районах повсюду камеры видеонаблюдения, собаки и вооруженные охранники, в то время как черные поселения ярко освещены уличными фонарями, которые там делают максимально высокими, чтобы предотвратить кражу приборов. События обернулись неожиданным образом, и Звелету Мтетву обвинили в убийстве темнокожей южноафриканки по имени Нокуфила Кумало, которая предположительно была проституткой и погибла в Вудстоке, поселении, расположенном недалеко от Кейптауна. Дело должно быть передано в суд в 2015 году. Именно таких людей, как Кумало, и фотографировал Мтетва. Кем бы ни был убийца, смерть Нокуфилы Кумало показывает пределы «свободы» в глобальном городе для глобального большинства.

Несмотря на окончание холодной войны, по всему миру, будь то закрытые сообщества или целые страны, снова вошло в моду строительство барьеров. Государства вернулись к оградительным стенам. Наиболее наглядным примером служит Израиль, который отгородился от своих оккупированных территорий на западном берегу реки Иордан разделительным барьером высотой восемь метров. О необходимости возведения стены в 1994 году впервые заявил тогдашний премьер-министр Израиля Ицхак Рабин: «Мы хотим отгородиться от них». Строительство началось через восемь лет, в 2002 году, и на сегодняшний день длина стены составляет более 700 километров. Она условно пролегает по «зеленой линии», в 1948 году отделившей Израиль от оккупированных сегодня территорий. Но в то же время, иногда на 200 метров, а иногда на 20 километров она вторгается на эту территорию с целью «защиты» израильских поселений и других интересов страны. Стена заново рисует международную политическую карту прямо по земле и зачастую вызывает недоумение.

Разделительный барьер на палестино-израильской границе Ил. 57

Со временем стена все сильнее и сильнее покрывается граффити и постерами, превращаясь в тревожное напоминание о Берлинской стене. На фотографии, представленной выше, показан разделительный барьер, на котором кто-то написал знаменитую фразу Кеннеди «Ich bin ein Berliner». Сегодня этот «Берлин» находится на западном берегу Иордана, подразумевает автор надписи.

Правда, Берлинская стена обозначала очевидную разделительную линию, понятную для всех. Сегодня же, в дополнение к физическому барьеру, создаваемому стеной, разделение происходит на многих уровнях, это часть того, что израильский архитектор Эяль Вайцман окрестил «политикой вертикали» (2007). В этой политике разделение играет еще более принципиальную роль, чем раньше, но только теперь разделительная черта проведена от недр земли к небу и делит такие сферы, как подача воды, контроль за воздушным пространством и права на ископаемые минералы. Даже доступ к дорогам ограничен в зависимости от того, живете ли вы в Израиле или в Палестине.

На схеме (ил. 58), нарисованной бейрутским коллективом под названием Visializing Palestine («визуализация Палестины»), мы видим, что даже на оккупированных территориях многие дороги доступны только машинам с оранжевыми израильскими номерами. Для них также открыт проезд по мостам и туннелям, которые соединяют израильские поселения, расположенные к востоку от разделительного барьера. И напротив, перемещение владельцев бело-зеленых палестинских номеров между различными палестинскими анклавами запрещено, его ограничивают блокпосты, контрольно-пропускные пункты и даже рвы. Контрольно-пропускные пункты мобильны и могут появиться в любом месте и в любое время. Израильтяне и палестинцы стали друг для друга невидимыми. В числе других городов мира разделенные города всегда составляют крошечное меньшинство, но через очевидные физические барьеры, которые скрывают часть территории от посторонних глаз, они выражают главные внутренние конфликты своего времени.