Светлячки взлетели к потолку, глядя оттуда на монстра, нависшего надо мной как студенистый утёс. Слизь капала изо рта, способного заглотить телёнка. Язык двигался ко мне, извиваясь, как змея и смердя словно тысяча человеческих кишок, разлагающихся под палящим солнцем.

Казалось, даже сам сумрак задрожал, не в силах выдержать эту вонь.

Смрад прижимал к траве тяжёлым одеялом, пытаясь заставить моё сознание покинуть тело, предательски отказавшееся служить мне.

Неужели всё? Смерть? Такая нелепая и страшная во чреве чудовища, где покоились останки блондина?

Всё внутри меня восстало против такого мерзкого конца. Пальцы слегка задрожали и потянулись к «Вампиру», прячущемуся под одеждой. Тёплый клинок прижимался к животу, на котором я лежал, и словно молил пустить его в дело. Но пальцы вдруг снова отказались служить мне.

Тогда я мысленно приказал «Вампиру» появиться в моей руке. Тот возник в потной, холодной ладони. Но у меня даже не хватило сил сжать его.

Впрочем, язык склиза замер, будто почувствовал какую-то угрозу. Глазные щупальца на башке дёрнулись, а тактильные принялись исследовать землю рядом с моей ладонью, под которой скрывалась рукоять «Вампира».

Вспыхнула страстная надежда на то, что монстр испугается клинка. Как-то почувствует, что он его способен убить. Ведь ежели кинжал воткнётся в склиза, когда тот начнёт поглощать мою руку, то он сдохнет. «Вампир» высушит его до состояния изюма с начинкой из человеческих костей.

К сожалению, монстр был слишком туп, чтобы осознать это.

Он снова издал приглушённое бульканье и продолжил тянуть ко мне язык, унизанный ядовитыми зубами, способными отправить меня в Ад, где мою душу уже заждались.

Однако я не собирался так просто сдаваться — принялся шустро соображать, какие козыри у меня остались. Попутно замутнённым взглядом лихорадочно наблюдал за языком твари. А та выгнутой коромыслом спиной едва не касалась потолка каменной глотки, где она и замерла, не рискнув вползать в черепную коробку.

Души! Я же могу чувствовать души! Может, это поможет мне?

Я весь превратился в одно сплошное желание ощутить душу монстра. Последние эмоциональные и физические силы пошли на это славное дело. И кое-что мне удалось…

Появилось какое-то робкое, слабое ощущение абсолютного голода и такой же сильной опаски сдохнуть — два базовых инстинкта. Только они умещались в душе склиза.

А тот уже тронул кончиком языка мою левую щеку, пока правая прижималась к полу. Острейшие зубы вспороли кожу с необычайной легкостью, будто она была пленкой на молоке. Но кровь не потекла. Её остановила слизь, сочащаяся с языка монстра. Однако появилось онемение, вызванное ядом твари.

Разорви меня дракон! Сколько же во мне сейчас разного яда! Наверное, нынче я опаснее рыбы фугу! Рыба фугу… опасность… а что если…

Я с колотящимся от возбуждения сердцем принялся думать, что моё тело пропитано смертельно опасным для склиза ядом. И параллельно сконцентрировался на душе монстра.

Вдруг сработает некая связь? Что, если и монстр что-то почувствует? Посчитает меня опасным для своего пищевого тракта?

Но тот и не думал ничего ощущать. Он вернул язык в рот, пробуя на вкус клочки моей кожи, оставшейся на нем, а затем издал довольное бульканье, колыхнув всем телом. Видимо, признал меня не просто съедобным, а восхитительным десертом из ресторана со всеми звёздами «Мишлен».

Монстр подполз ближе и выпустил из тактильных щупалец когти-крючья. Они вонзились в мои плечи, вызвав судорогу боли, промчавшуюся по организму. Аж стон сорвался с губ.

Чудовище снова забулькало, распахнуло рот и потащило меня внутрь. Там голодно сокращались мышцы, опоясывающие круглую глотку. А воняло так, что меня покинули последние силы.

Ослабевшие пальцы выпустили кинжал. Тот остался лежать на траве, пульсируя горящим красным светом рубином в навершии.

Но ежели организм Игнатия Николаевича уже сдался, хотя я сильно укрепил его, то мой дух опытного ведьмака продолжал бороться.

Я со всё большей силой всеми способами представлял себя опасным ядовитым чудовищем: и мысленно, и визуально.

Надеюсь, мои усилия как-то отразятся на моей душе, а уже её почувствует склиз по тому каналу, который соединял нас, благодаря тому, что я концентрировался на его душе.

Да, звучит запутанно. Но вдруг сработает?

К сожалению, пока ни хрена ничего не работало!

Моя голова уже оказалась в пасти монстра, где лицо сразу покрылось липкой слизью, забивающейся в ноздри.

Однако в следующий миг склиз что-то лихорадочно булькнул и вырвал из моего тела когти-крюки. Следом монстр буквально выплюнул мою голову и испуганно попятился, отползая в проход и угрожающе стуча ротовыми роговыми пластинами.

— Вали, вали… — еле слышно прошептал я, пытаясь унять ликующе заколотившееся сердце.

Всё-таки сработало! Чудовище посчитало меня настолько ядовитым гадом, что в страхе уползло прочь!

Склиз напоследок сердито дёрнул глазными щупальцами и выбрался наружу из Разбитой головы. Лишь на траве осталась блестеть его слизь да вонь пронизывала тёплый, влажный воздух.

— И снова победа… но что она мне даёт? — пробормотал я то ли вслух, то ли мысленно.

Ощущение реальности начало размываться, смешиваясь с галлюцинациями, вызванными ядом комара. Показалось, что снаружи громыхнул гром и забарабанил дождь, а видимый из моего положения кусок джунглей вдруг исчез, сменившись кладбищем, где красовались свежие холмики земли.

Брежу… брежу… И как в таком состоянии найти выход из Лабиринта? Но когда я начал бредить? Может, и не было никакого склиза? Или Ириса? Никакого города из храмов? Вдруг яд проник в моё тело, ещё когда я пробирался по джунглям, коснувшись ядовитого плюща? Или ещё раньше?

Внезапно появился предательский шепоток, ставший вкрадчиво советовать закрыть глаза и отдохнуть, дать организму побороть яд, а потом в добром здравии отыскать блуждающий проход, ведущий прочь из Лабиринта.

— А что, хорошая идея, — пробормотал я, глядя на стену дождя, которая снаружи размывала свежие могилы. — Только как долго я просплю? Час? Два? А я ведь уже… больше часа в Лабиринте. Меньше чем через шестьдесят минут он начнёт сводить меня с ума. Или уже сводит?

Вопрос остался висеть в каменной черепной коробке, пропитавшейся запахом озона и раскисшей земли. Трава под моей ладонью никуда не делась, но вот рука… она напиталась силой.

— Хм, — хмыкнул я и сумел встать.

Ничего нигде не болело, а вместо изорванного камуфляжного костюма появился погребальный саван до пят.

— Брежу, и как правдоподобно! Но почему я вполне нормально рассуждаю? — удивлённо проговорил я и двинулся по каменной глотке.

Вышел из Разбитой головы и сразу по щиколотки увяз в размокшей земле. Она холодила босые ноги, а косые струи дождя мигом вымочили саван. Небо было свинцово-серым, раскинувшимся над безжизненной равниной с могилами.

— Не самое весёлое место, — пробормотал я и сглотнул дождевую воду, попавшую в рот. Она имела вкус тлена. — А может, я и ошибся…

Мой взор упал на задрожавший холмик земли. Из него показались покрытые трупными пятнами бледные руки, а следом выбрался и сам мертвяк. Его истлевшая грубая одежда была облеплена чёрными влажными комьями, а на сером высохшем лице белело буркало, как у сваренной рыбы. Из второй глазницы торчала рукоять ржавого ножа.

Мертвяк щербато улыбнулся и прохрипел:

— Помнишь меня?

— Что-то не припоминаю, — нахмурился я, потирая подбородок.

— Ты убил меня.

— Ты не сильно сократил список.

— Убил вот этим самым ножом… моим ножом, прямо возле виселицы, где тебя должны были повесить. А ведь я был простым палачом, но ты оборвал мою жизнь!

— А-а-а, теперь я тебя вспомнил! Жирон Живодёр! Помнится, ты так погано улыбался, надевая петлю мне на шею. А ведь толпа на площади симпатизировала мне. Все кричали моё имя.

— Они кричали: «Прикончи его! Вздёрни! Заставь станцевать последний танец с пеньковой подругой!»

— Да, хорошие были деньки, — ностальгически вздохнул я и усмехнулся. — А ты получил то, что заслужил. Разве не ты измывался над женщинами, заключёнными в темнице?

Тот сердито зашипел, стиснув костлявые пальцы в кулаки, но не напал, а вместе со мной перевёл взор на другую могилу. Из неё выбрался уже второй мертвяк. Этот был одет как рыбак, а из груди у него торчал багор.

— Федька Кривой, — сразу узнал я его, хотя мертвец уже был порядком обглодан рыбами и раками.

Кожа свисала с него лохмотьями, а тело раздулось. Нос пропал, губы исчезли, а обе щеки оказались разорваны.

Когда он заговорил, изо рта полилась вода, так что слова прозвучали неразборчиво:

— Ты… уб… ме… я быт… рыбак. А ты…

— Постой, постой, не усердствуй. Я тебе помогу. Ты говоришь, что я убил тебя, простого рыбака? Да, так и было. Рыбак ты был что надо. Говорят, сам водил рыбу на нерест. Да только мало кто знал, что помимо рыбы ты потрошил и жителей окрестных деревень. Было такое? Конечно! Потому-то я и оставил тебя на дне реки с багром в груди. И теперь неприятно удивлён, что у тебя, оказывается, есть могила! Непозволительная роскошь для такого гада.

Мертвец затряс кулаком, и с его одежды посыпались улитки. Они упали в лужу, а рядом с ней из могилы выбрался ещё один мертвяк. Он отряхнул фетровую шляпу и поправил покрытый грязью жёлтый костюм-тройку, мигом отяжелевший от пропитавшей его дождевой воды.

— Вот и ты здесь, — усмехнулся третий мертвец, тронув тонкими пальцами щегольские крысиные усики, растущие под длинным носом. — Узнал?

— Ещё бы, режиссёр Петров.

— Молодец, снимаю шляпу.

— Да мы все знаем, что ты снимаешь, потому твои фильмы всегда с треском и проваливались. После очередного провала ты накормил всех актёров и съёмочную группу ядом, виня их в своих неудачах. А сам ты яд почему-то не принял, но я помог тебе.

Режиссёр злобно оскалил крупные жёлтые зубы с чернотой возле дёсен, но я, не обращая на него внимания, двинулся по кладбищу, уже понимая, кто тут лежит. Из могил выбирались мертвяки и обвиняли меня в том, что я убил их.

Вскоре за мной шла целая вереница, оскальзываясь на мокрой земле. Дождь хлестал как из ведра, а серое небо пронзали зигзаги молний.

Стук капель и раскаты грома аккомпанировали воплям ведьмака, который когда-то являлся моим коллегой:

— Сражаясь с чудовищами, ты сам стал чудовищем! Погляди на себя! Ты умер не как человек, а как монстр! У тебя даже нет души! Она в артефакте! Но ты сдох! Сдох! И никакая регенерация не помогла тебе! Никто теперь не вспомнит о тебе! А ежели и вспомнят, то лишь для того, чтобы проклясть! Ха-ха-ха!

Он хрипло захохотал, запрокинув голову. И его гогот подхватили остальные мертвецы. Но они мигом стихли, стоило показаться ей…

Она ждала меня на тропинке, петляющей между могилами. Белое длинное приталенное платье, словно сотканной из невесомой паутины, оставалось чистым и сухим, несмотря на ненастье. Такого же цвета волосы касались хрупких плеч. Небольшая грудь не вздымалась, а на будто высеченном из мрамора лице с тонкими аристократическими чертами застыла грустная улыбка, словно у матери, встречающей нерадивое дитя, умудрившееся потерять всё что только можно.

Она взглянула на меня светло-голубыми мудрыми глазами, видевшими тысячи и тысячи подобных мне.

— Смерть… Смерть… Сама Смерть пришла за ним, — изумлённо зашептали за моей спиной мертвяки, павшие ниц прямо в грязь.

— Вот мы и встретились, — мягко заявила дама в белом, слегка склонив голову к плечу. — Наши пути много раз пересекались, но ты постоянно оказывался на шаг впереди.

— Да, я был хорош… Безупречен во всём. Даже в гробу буду лежать так, словно создан для него, — вымученно сострил я, чувствуя, как задрожали кончики пальцев. — Всё? Это конец?

Она сделала ко мне грациозный шаг, опустив ногу на раскисшую землю. Та не хлюпнула под её туфелькой, не забрызгала, даже не прогнулась, будто дама ничего не весила.

Губы Смерти дрогнули, и она провела тыльной стороной кисти по шраму, пересекающему мой подбородок, колючий от жёсткой светлой щетины. Её прикосновение мигом смыло все тревоги и эмоции, вдохнув в меня спокойствие человека, закончившего все дела земные. Не надо больше сражаться, биться, кого-то спасать… Всё, покой. Вечный покой. Но кое-что всё-таки тяготило меня.

— Но почему сейчас? — прошептал я, глядя на неё. — Я ведь был совсем рядом со своей целью, а ты убила меня.

— Я не убиваю, лишь провожаю в иной мир. Мои руки чисты, а посмотри на свои…

Её понимающий взгляд упал на мои руки с выступающими венами и грязной кожей, натянувшейся на сухих мышцах. Вдруг из пор засочилась кровь… Много крови разного оттенка: от бледно-розового до практически чёрного. Кровь закапала на землю.

— Значит, действительно пора? — пробормотал я, стиснув зубы.

— Не сейчас, но скоро… умрёшь даже ты, человек с тысячей лиц и удачей, струящейся по венам. Судьба ненавидит тебя, но от неё не сбежать. Она ударит в тот миг, когда ты наконец расслабишься, — внезапно печально улыбнулась Смерть и несильно хлопнула меня ладонью по лбу.

В тот же миг мертвецы разочарованно взвыли. И им вторил яростный раскат грома. Сверкнула такая яркая молния, что у меня перед глазами всё стало белым, а потом появился знакомый влажный тёплый сумрак, наполняющий череп Разбитой головы.

Я лежал на боку, касаясь щекой травы. По губам ползали мелкие букашки, а надо мной жужжал гнус. В нос забивалась вонь, оставленная склизом. Но она уже успела ослабнуть. А вот я, кажется, наоборот… набрался кое-каких сил.

Закряхтев, сумел принять сидячее положение. Гнус сразу же рассерженно разлетелся во все стороны.

— Не сегодня, но… когда-нибудь вы насладитесь моим… мёртвым телом, — прохрипел я, ворочая непослушным языком. — Возможно скоро, ежели, конечно, в этом бреду была капелька правды.

— Мяу, — внезапно раздалось из-за спины.

Я обернулся с сильно колотящимся сердцем и встретился взглядом с глазами, горящими огнём Преисподней.

— Черныш, ты всё-таки пришёл! — выдохнул я, едва не засмеявшись от облегчения, но тут же подозрительно сощурился. — Или… это продолжение бреда?

— Мяу, — лениво бросил кот, поднял толстый зад с травы и величественно прошёл мимо меня, коснувшись пушистым хвостом моего плеча.

Он понюхал каплю слизи и отпрыгнул, затряс головой и зафыркал. Морда скривилась, а хвост задрался трубой. Но уже через миг от кота пошла волна такой вселенской скуки, что у меня сами собой передёрнулись плечи.

И только спустя один удар сердца мне удалось осознать, что я чувствую душу монстра, заключённого в коте. Он скучал, безумно скучал, как древний бог, проживший тысячи лет и видевший всё. Люди для него были суетящимися муравьями. Он мог от нечего делать бросить в их муравейник кусочек сахара, а мог поджечь…

— Но мы-то с тобой друзья, — проговорил я и попытался передать ему эту мысль таким же способом, как напугал склиза.

Кот без всякого интереса косо глянул на меня и перевёл взор на клинок демона, смирно лежащий в траве. Черныш подошёл к нему, обнюхал и попытался поиграть с ним, стараясь подцепить когтистой лапой. Но меч оказался слишком тяжёл для него. Тогда кот просто сел подле него.

— Ладно, друг, окажи мне услугу. Верни меня на Землю, желательно в скотобойню, — проговорил я, кое-как встав на ноги.

Они ещё плохо слушались меня, как и руки. Кисти мелко тряслись, а во рту было сухо, как в пустыне. В «клетке» же осталась лишь душа Ириса, вторая ушла на регенерацию, всё-таки победившую яд и комара, и склиза. Но ежели срочно не раздобыть новую душу, то моё тело снова попробует сожрать душу Ириса, дабы добыть энергию для жизнедеятельности.

А кот то ли не понимал меня, то ли не хотел помогать. Он зевнул и неспешно потрусил прочь.

— Да твою ети! — прошипел я, цапнул меч демона и заковылял за Чернышом.

Его хвост мелькнул в каменной глотке, ведущей наружу. Пришлось миновать ее и выбраться из Разбитой головы.

На поляне лежала разорванная на мелкие клочки туша склиза, похожая на холодец, в который засунули петарду.

Кот уселся возле самого большого куска и довольно глянул на меня.

— Это ты сделал?

— Мяу.

А-а-а, кажется, Черныш просто хотел похвастаться. Всё-таки в нём есть не только вселенская скука, что кот и доказал, ринувшись ко мне. Как только его хвост коснулся моей ноги — сразу же возникла темнота перехода между Лабиринтом и миром.