За городом нас высадили у старой дороги к каменоломням.

Гронн довёз телегу до оврага, спрыгнул, откинул ткань и, увидев лицо Арвена, сразу отвернулся. Умный человек. Иногда уважение — это дать другому возможность сохранить остатки достоинства.

— Дальше мне нельзя, госпожа, — сказал он. — У ворот считают телеги. Если задержусь, спросят.

— Вы уже сделали больше, чем могли.

Я сняла с пальца одно из колец Элиры, простое, с маленьким гранатом, и протянула ему.

Гронн отступил.

— Нет.

— У вас семья.

— У меня дочь ходит.

Я не стала спорить. Просто поклонилась ему так, как леди кланяются равным. Он смутился, буркнул что-то про дождь и дурные дороги, затем вскочил на телегу и уехал.

Мы остались у оврага.

День разгорался серым и сырым. Лиорн за спиной был закрыт туманом, но над городом уже поднимались красные сигнальные нити. Совет или серые — разницы для меня сейчас было мало. Нас искали.

Арвен сидел на камне. Спина прямая, лицо неподвижное. Только глаза выдавали случившееся: серебристая радужка потускнела, взгляд был направлен чуть мимо меня.

Ослеп.

Слово не укладывалось в голове. Этот мужчина, который видел каждую трещину в чужом лице, каждый жест, каждое слабое место, теперь смотрел в пустоту.

— Насколько временно? — повторила я.

Он молчал.

Тирн проверял дорогу, но я видела, как его плечи напряглись. Для капитана слепой глава рода — хуже раны. Рана лечится. Слепота меняет власть.

— Арвен.

Он повернул голову на мой голос. Точно. Слишком точно для слепого. Значит, слух, магия, драконье чутьё ещё работали.

— От часа до жизни, — сказал он.

Мара тихо охнула.

Я села перед ним на корточки, хотя платье сразу намокло от травы. Взяла его лицо за подбородок. Он напрягся, но позволил. Кожа была горячей, под пальцами — жёсткая щетина, проступившая за ночь. Я посветила маленьким светильником сначала в один глаз, потом в другой.

Зрачок не сузился.

Плохо.

— Почему вы не предупредили?

— Ты бы запретила.

— Да.

— Поэтому.

Я отпустила его резко, но сдержала желание сказать лишнее. Злость на пациента редко полезна. Даже если пациент — дракон, бывший муж и мужчина, который только что ослеп ради бегства.

— Вы не имели права решать за всех.

— Имел. Калиста нашла бы тебя.

— Вы обменяли зрение на мою безопасность.

— На нашу возможность двигаться дальше.

— Не украшайте.

Он поднял лицо к серому небу. Дождевые капли лежали на ресницах, а он даже не моргал вовремя.

— Хорошо. На твою безопасность.

От этой честности стало хуже.

Я хотела злиться прямее. Чище. Но человек передо мной был ранен, ослеп и всё равно держался так, будто просто потерял перчатку.

— Я осмотрю позже, когда найдём укрытие, — сказала я. — Есть старый карьерный дом?

Мара кивнула.

— В получасе отсюда. Каменщики давно ушли. Там крыша дырявая, но стены целые.

Тирн вернулся.

— Хвоста не вижу. Но по дорогам уже идут патрули. Нам нужно уйти с открытого места.

Арвен поднялся сам.

Слишком резко.

Я успела подхватить его за руку, когда он качнулся. Его пальцы тут же легли поверх моих, нащупали запястье, метку под рукавом. Не собственнически. Как ориентир.

— Я могу идти, — сказал он.

— Верю. Но пойдёте со мной.

— Это приказ целительницы?

— Это здравый смысл женщины, которая не хочет тащить вас по грязи.

Он кивнул.

Мы пошли к каменоломням.

Дорога была тяжёлой. Грязь липла к подолу, камни скользили под ногами. Мара несла сумку с осколком и травами. Тирн шёл впереди, проверяя следы. Арвен держался рядом со мной, рука на моём локте. Для слепого он двигался слишком уверенно, но я чувствовала каждое напряжение в его пальцах. Он запоминал шаги, звук, уклон дороги, моё дыхание. Приспосабливался с пугающей скоростью.

Опасный человек остаётся опасным, даже когда теряет глаза.

Карьерный дом оказался низким каменным строением у склона. Внутри — одна большая комната, старый очаг, сломанная лавка, куча сухой соломы в углу. Крыша текла в двух местах, зато стены были толстыми, а окна узкими.

Тирн сразу занялся входом. Мара — очагом. Я усадила Арвена на лавку и начала осмотр.

Сначала рана.

Она выглядела чуть лучше: кровотечение ослабло, края очистились от серого налёта. Но яд сидел глубоко. У сердца. Связанный с меткой, осколком и теми людьми, которые хотели сделать из меня ключ.

Потом глаза.

Я проверяла осторожно, задавала короткие вопросы, следила за реакцией. Арвен отвечал спокойно. Без раздражения. Это тревожило сильнее. Когда сильный мужчина перестаёт спорить с болью, значит, он экономит силы там, где другим уже нечего экономить.

— Видите свет?

— Нет.

— Движение?

— Нет.

— Боль в висках?

— Да.

— Сильная?

— Терпимая.

— Для вас «терпимая» может означать «другой человек уже умер бы». Оцените по десятибалльной шкале.

Он повернул голову на мой голос.

— Семь.

Значит, девять.

Я обработала виски настоем, наложила прохладные компрессы и наконец села напротив. Усталость накрыла сразу. Руки дрожали. На платье засохла его кровь. Волосы выбились из шпилек. Я чувствовала себя не героиней судьбоносной истории, а женщиной, которую ночь протащила по всем углам собственного страха.

Арвен сидел тихо.

И это давало возможность смотреть на него без того, чтобы он поймал взгляд.

Редкая, опасная возможность.

Без зрения его лицо стало другим. Холод остался, но ушла привычная точность контроля. Он всё ещё держал спину прямо, но теперь чуть поворачивал голову на каждый звук: потрескивание очага, шаг Мары, ветер в щели окна. На правой руке запеклась кровь. На шее темнел старый шрам. На губах появилась сухая трещина.

Живой.

Вопреки всему.

— Почему вы приехали ко мне? — спросила я.

Он ответил не сразу.

— Потому что после ранения я услышал тебя.

У меня перехватило дыхание.

— Что значит — услышали?

— Не голос. Направление. Тепло. Запах твоей магии. Мой дракон пошёл бы к тебе даже без моего приказа.

— А вы?

— Я хотел понять, почему женщина, которую я отпустил, стала единственным местом, куда меня тянет умирать.

Слова были грубые. Честные. Очень его.

— Вы всегда так романтичны?

— Я не романтичен.

— Заметила.

Он чуть повернул голову. На лице не было улыбки, но голос стал тише:

— С тобой я учусь говорить иначе. Пока плохо.

Я замерла.

Вот такие моменты опаснее угроз. Угрозы держат на расстоянии. А это — трещина в броне, через которую вдруг видно человека. Не удобного, не доброго, не искупленного. Но живого. Способного понять, что он говорит плохо, и всё равно пытающегося.

— Я не прежняя Элира, — сказала я.

— Знаю.

— Вы не знаете всего.

— Расскажешь.

— А если не захочу?

Он молчал. Долго. Потом сказал:

— Тогда буду собирать по крошкам. Но спрашивать всё равно стану.

Я закрыла глаза на секунду.

— Это звучит как угроза.

— Это обещание.

— Разницы мало.

— Для меня есть.

Мара у очага нарочито громко переставила котелок. Мы оба замолчали. Она старалась не слушать, но в одной комнате это было бесполезно.

Тирн вернулся через полчаса. Принёс воду из родника, сухие ветки, старое одеяло и плохие новости.

— По дороге к карьеру прошёл патруль с красными печатями. Не городская стража. Совет. Они показывают портрет леди.

— Мой? — спросила я.

— Элиры Саан-Рейс.

Арвен медленно повернул голову.

— Совет действует быстро.

— Слишком быстро, — сказал Тирн. — Кто-то отправил им известие до нападения на лечебницу.

— Калиста.

— Или Дорена, — тихо сказала я.

Все посмотрели на меня. Даже Арвен, хотя видеть не мог.

Я вспомнила леди Дорену у туалетного столика. Её взгляд на шкатулки. Приказ зайти в оружейную галерею. Жетон, кровь, перчатка.

— В день отъезда Дорена заставила меня прийти к вам за дорожным жетоном, — сказала я. — Именно там ваша кровь попала на мою перчатку.

Арвен стал неподвижным.

— Она сказала, что это мой приказ?

— Да.

— Я не посылал её.

В груди похолодело.

Конечно. Как просто. Как аккуратно. Подвести меня к крови. Проверить, вспыхнет ли связь. А потом дать уйти, чтобы серые нашли меня вдали от замка, без лишних свидетелей.

— Значит, Дорена знала, — сказал Тирн.

Арвен поднялся.

— Мы возвращаемся в замок.

Я даже не сразу поняла смысл.

— Что?

— Дорена при моём доме. Мои печати, мои архивы, мои люди. Если она связана с серыми, ответы там.

— Вы слепы, ранены, разыскивает Совет, город закрыт, моя лечебница сгорела, а за нами идут люди с магией крови. И ваш план — вернуться туда, где начался заговор?

— Да.

— Это безумие.

— Это единственное место, где у нас есть власть.

Я поднялась тоже.

— У вас. Не у нас.

Он повернул лицо на мой голос.

— Если ты моя истинная, власть рода касается тебя.

— Если я ваша истинная, я как раз первая, кого там попробуют запереть.

— Запереть тебя попытается Совет. Я — нет.

— Я должна поверить?

— Нет. Ты должна выбрать самый полезный риск.

Он снова был прав в самой раздражающей форме.

Мара подошла ближе.

— Миледи, если Дорена знает о письме, она могла оставить людей в Лиорне. В храм идти опасно. В другие города — патрули. А в замке… — она сглотнула. — Там хотя бы есть стены.

Тирн кивнул.

— И мои люди. Не все предатели.

Я смотрела на Арвена. Слепого, бледного, с рукой на перевязанной груди. И всё равно — он выглядел так, будто уже вошёл в замок и начал казнить виновных.

— Допустим, — сказала я. — Мы возвращаемся. Но с условиями.

— Говори.

— Меня не объявляют истинной перед родом.

— Пока не потребуется.

— Нет. Пока я сама не решу.

Он замолчал.

Вот здесь была граница. Не медицинская. Не тактическая. Моя.

— Арвен.

Он услышал в голосе всё.

— Хорошо, — сказал он. — До прямой угрозы твоей жизни метка останется между нами.

— Второе. Я не остаюсь в вашей части замка.

— Где?

— В лекарском крыле. Или в гостевых комнатах.

— Третье? — спросил он сухо.

— Вы рассказываете мне всё, что знаете о крови, Саан, Дорене и Калисте. Без удобных пропусков.

— Принято.

— И четвёртое. Вы не называете меня своей при посторонних.

Он чуть наклонил голову.

— А наедине?

Сердце сделало странный, глупый удар.

Мара резко заинтересовалась котелком. Тирн — дверью.

Я выдержала паузу.

— Наедине вы тоже выбираете слова осторожно.

Арвен впервые за всё утро усмехнулся. Слабо. Устало. Но в этом звуке было что-то живое.

— Принято, Лина.

Снаружи щёлкнула ветка.

Тирн мгновенно поднял меч.

Мара погасила светильник.

Я повернулась к двери.

Арвен встал очень медленно и протянул руку. Не ко мне — в сторону окна.

— Один человек, — сказал он. — Без брони. Идёт открыто.

В дверь постучали.

Три раза.

Потом за дверью раздался старческий голос отца Самуила:

— Дитя, открывай. Совет уже знает, кто ты. А я знаю, как вернуть зрение твоему дракону.