Злость, ярость, бессилие… окончательно рассыпались, когда я увидел блеск её слез. Она ласково взяла мою голову в руки, приподняла и заглянула в глаза… Её улыбка медленно увяла. Глаза сияли, но не от страсти, а от подступающей влаги.

Она плачет? Почему? Ведь она добилась своего… Или…

Точно. Это же её первый раз.

Боги, кажется, ниже падать было уже некуда, но я, очевидно, не привык останавливаться на достигнутом. В голове всплывали наставления учителей о первой брачной ночи: как готовить супругу, как быть нежным, как медленно «раскрывать бутон», чтобы не причинить вреда. Я же вместо этого вел себя как варвар, поддавшийся дурману.

— Ты плачешь? — вопрос прозвучал глупо и жалко.

Только сейчас я ощутил, как жестко вцепился в её талию. Мои пальцы, привыкшие к эфесу меча, сжимали её кожу так, что ей, верно, было трудно дышать. Я мгновенно ослабил хватку, чувствуя, как внутри всё переворачивается от стыда.

— Тебе больно? — мне захотелось заткнуть себе рот. Конечно, ей больно. Даже если отбросить физиологию, сама ситуация — эта спешка, эта борьба — была далека от того «искусства», которому меня обучали.

— Немножко… — прошептала она.

Её голос был пугающе трезвым. Взгляд прояснился, туман благовоний рассеялся, оставив нас двоих один на один с последствиями. Возможно, их действие заканчивалось именно в момент соития, оставляя после себя лишь горькое послевкусие реальности.

— Тогда зачем… — этот вопрос мучил меня больше всего. Зачем ломать свою жизнь? Зачем подставлять шею под удар палача?

Но она не дала мне договорить. Она наклонилась и накрыла мои губы своими, заставляя замолчать. Этот поцелуй не был похож на те наглые, дразнящие ласки, что были ранее. В нем была какая-то отчаянная нежность.

«Зачем ты это делаешь сейчас?»— мысленно закончил я свой вопрос, адресованный то ли ей, то ли самой судьбе, которая так жестоко посмеялась над нами.

Она хотела утешения. Каждое её движение, каждый судорожный вдох в этом поцелуе был отчаянным поиском защиты. Её щеки были влажными от слез — горькая дань той боли, которую сейчас проживали её тело и душа. Кажется она осознала всё. Осознала, что черта перейдена, и в этом хаосе инстинктивно прижалась ко мне, ища спасения у того, кто её и погубил.

Этот тихий стон… Я снова почувствовал, как почва уходит из-под ног. Вместе с ней отключались все мои знания, накопленные годами тренировок.

«Прекрати сейчас же!» — я мысленно дал себе хлесткую пощечину. — «Сосредоточься на ней, иначе ты потеряешь последний шанс. Сохрани лицо хотя бы перед ней».

— Больно? — я ловил малейшую реакцию её тела, каждое дрожание ресниц.

Я старался даже не дышать, боясь навредить ещё сильнее. В голове всплывали наставления учителей: первый раз для девушки — это фундамент её будущего отношения к мужу и браку. Я должен был быть опорой, а стал причиной её слез.

О какой совместной жизни я вообще сейчас думаю? Глупец. Победитель, не сумевший победить самого себя.

— Нет, — прошептала она, глядя мне прямо в душу. — Уже кажется совсем не больно…

Её слова медленно оседали в моих ушах, пока она осторожно проводила рукой по моей щеке. Её пальцы были теплыми, живыми, лишенными всякой злобы.

— Прости меня… — прошептала она ещё тише.

Этот шёпот ударил меня сильнее, чем если бы она закричала. Я пытался осознать услышанное, но не мог. Она сказала то, что должен был сказать я, но так и не решился.

Эта маленькая хрупкая принцесса оказалась гораздо сильнее и отважнее «Победоносной силы». Она была честна — с собой и со мной. Она просто приняла то, что случилось, не ища виноватых и не прикрываясь этикетом.

Сколько ещё она будет меня удивлять? А я? О чём думаю я? Как вернуть расположение императора, как спасти свою призрачную честь, как сохранить жизнь… Каким же жалким я выгляжу на её фоне.

Как мне научиться быть таким же честным и смелым, маленькая принцесса? Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за то, что я оказался лишь тенью того великого человека, которым должен был быть?

И после всего, что произошло, она продолжает дарить мне свои поцелуи — с таким отчаянием, с такой самоотдачей… Кажется, она тоже понимает: эти мгновения могут стать последним, что нам даровано в этом мире. Особенно ей.

Если бы она только захотела остаться со мной. Если бы дала мне этот призрачный шанс и сохранила наш секрет… Могу ли я надеяться на это? Могу ли я просить её о такой непосильной ноше — лгать всей империи, нести в себе эту тайну, которая может сжечь нас обоих?

Я не мог спросить. Не смел даже шептать, боясь спугнуть ту настойчивость и ту обреченную нежность, с которой она отдавалась поцелую.

Мои руки, до этого лишь удерживающие её, несмело поползли выше по её спине, оглаживая нежную кожу. Я чувствовал каждый её вздох, каждое содрогание. Я должен дать нам этот шанс. Сделать так, чтобы она сама захотела быть со мной, чтобы память об этой ночи стала для неё не позором, а нерушимой связью. Я должен сделать всё, чтобы она захотела сохранить эту тайну и тем самым спасти всех нас.

В этот момент «Божественная мудрость» и «Победоносная сила» в моей голове замолчали. Осталась лишь тишина и мягкое тепло её тела, которое я теперь был обязан защищать даже ценой собственной жизни. Если ради этого придется превратить ложь в истину — я сделаю это, не дрогнув.

Я знал, чего она хотела. Она всегда этого хотела… По крайней мере, никогда не скрывала, была пугающе честна. Как бы вульгарно и развратно это ни выглядело с точки зрения этикета, она жила по своим внутренним законам. И мир, к моему удивлению, благоволил ей, защищал и воплощал каждое её желание. Даже сейчас, если раньше я сопротивлялся этой её силе, то теперь мог только мечтать, чтобы она не передумала. Чтобы позволила мне дать ей то, чего так отчаянно жаждала.

В памяти снова, как заноза, всплыл тот эпизод в таверне. Образ того, как она касалась себя, требовал немедленного повторения.

Я мягко обнял её за талию, и мои ладони скользнули под ткань. Я замер, прислушиваясь к каждому её вздоху, готовый отступить при малейшем сомнении. Но она не оттолкнула. Напротив, её пальцы нетерпеливо дергала шелковые панькоу (1) на своем жу (2), превращая изящные узлы в бесформенные комья.

Её руки запутались в рукавах жакета, и теперь она напоминала пойманную в сети птицу, которая в попытке освободиться лишь сильнее сбивает крылья. Мой взгляд невольно задержался на том, как тонкий шелк натянулся на её груди…

Вся ее возня сейчас выглядела неуклюже и почти смешно. Неужели она прогуляла уроки красивого обнажения? На третьей панькоу её терпение лопнуло, и она раздраженно дернула ворот.

Мда…очень соблазнительно… Главное — не давать ей передумать.

Я медленно начал приподнимать край её одеяния, цунь (3) за цунем открывая кожу. Поняв мой замысел, она нетерпеливо вскинула руки вверх, приподнимаясь на мне, чтобы я мог стянуть ткань. Боги, это было… невыносимо…приятно. Она опустилась обратно, тесно прижимаясь ко мне.

Да… Не останавливайся.

Она же, запутавшись в собственном жу, начала хаотично извиваться, пытаясь высвободиться из плена одежды. В комнате стало слишком жарко. Я обхватил её за талию — то ли пытаясь помочь нам обоим, то ли уже теряя силы, чтобы сдерживаться.

Кажется, я поторопился с выводами. Похоже, она прогуляла ВСЕ уроки «Внутренних покоев», и лишь мельком пролистала «весенний альбом», даже не читая пояснений. Это было жестоко по отношению ко мне… и до безумия смешно. Её неумелые движения дразнили сильнее, чем любая отточенная техника наложниц.

— Остановись… — прохрипел я, чувствуя, что еще одно такое движение — и я позорно проиграю этот бой, так и не начав.

Я снова крепко перехватил её за талию, пытаясь утихомирить этот вихрь страсти и ткани. Если я не возьму управление в свои руки прямо сейчас, «Победоносная сила» Шенли капитулирует раньше, чем одежда коснется пола.

Я перехватил её запястья и тихим, сорванным голосом попросил поднять руки вверх. Она замерла лишь на мгновение и тут же выполнила просьбу с пугающей готовностью. Ни капли стеснения, ни тени заигрывания, ни капли той жеманности, с которой наставницы должны были обучать «благородных дев».

С ней я как будто заново сдавал все экзамены, вот только в билетах были вопросы, которых не существовало в моем обучении. Я осторожно переместил её ладони себе на плечи, фиксируя их там, пока она не начала вытворять что-нибудь ещё, лишая меня последних крох самообладания.

Она была прекрасна. Даже сейчас, запутанная в украшениях. Она не сняла эти бесчисленные ряды ожерелий. Я вдруг отчетливо представил, как служанки просили её снять украшения, и как она наверняка отрезала их своим упрямым «нет».

И её приняли за опытную куртизанку? Идиоты. Уже на этой стадии можно было догадаться: весь её «опыт» заключается лишь в умении попадать в самые невообразимые ситуации. Ни одна профессиональная соблазнительница не нацепила бы на себя столько золота и камней без всякого соблюдения канонов красоты и изящества.

Все это, смотрелось хаотично, почти нелепо… Но, боги, как же это ей шло. Она не выглядела вульгарно. Она была похожа на древнее божество, которому несут дары, не разбирая, как они будут смотреться вместе. Грозная, сияющая и бесконечно честная в своем желании.

Я смотрел на то, как драгоценные камни мерцают на её груди, перекликаясь с блеском слез в её глазах, и чувствовал, что готов сам принести ей в дар всё, что у меня осталось.

*******************************************************************

1. Панькоу (Pánkòu / 盘扣)— пуговицы-узлы, сплетенные из шелкового шнура.

2. Жу (Rú / 襦)—Это короткий жакет с длинными рукавами.

3. Цунь (寸) — «Китайский дюйм»—используется в медицине и иглоукалывании для нахождения точек на теле. Длина: Примерно 3,3 см. Как мерили: Это ширина большого пальца у основания или расстояние между сгибами среднего пальца, когда он согнут.