Мужество кроется в том, чтобы обнажить душу вселенной

Халани разглядывала потолок тюремной камеры, трещины на котором складывались в резкие уродливые узоры. Когда девушка прищурилась, они, казалось, начали двигаться и переливаться оттенками зеленого, синего и даже алого, напоминая цветные волны. Образы, возникшие в сознании, тоже отразились на потолке, и у нее на губах заиграла легкая улыбка.

Ах. Вот и оно.

Северное сияние мерцало на камне, переливаясь и расходясь каскадами, даруя умиротворение. Прямо как в книге, что дала ей Винни, но в этот раз это было ее собственное творение.

Звук приближающихся шагов прервал видение, и все краски погасли. С бешено колотящимся сердцем Халани села на койке, ожидая появления стражника. Когда в проеме показалось знакомое лицо, она горько улыбнулась.

– Привет, незнакомка. – Серин с улыбкой протянула ей маленькую тарелку.

– Я не знала, что ты придешь, – прохрипела Халани, с трудом поднимаясь на ноги.

Прошел целый день с тех пор, как она покинула медицинский блок. Такеши молча привел ее в камеру и больше не возвращался, чтобы проведать ее. Халани не знала, хорошо это или плохо, но, судя по дошедшим до нее крохам информации о нем, скорее всего, последнее.

Серин, широко раскрыв глаза, всмотрелась в синяки на лице Халани.

– Вау. Хорошо, что ты себя не видишь.

Халани фыркнула и приблизилась к решетке.

– Все настолько плохо, да?

– Выглядишь как неудавшийся эксперимент.

Халани кивнула на тарелку.

– Что там?

– Ох, держи. – Серин просунула блюдо между стальными прутьями. – Приятного аппетита.

Халани с опаской посмотрела на содержимое. Она была почти уверена, что в этой массе шевельнулся червяк. Пальчики оближешь.

– Я не с пустыми руками. Мне удалось кое-что стащить. – Серин достала небольшой ломтик хлеба.

При виде него у Халани потекли слюнки.

– Да ты шутишь! – Халани выхватила хлеб и начала жевать так быстро, что даже забывала дышать. – Спасибо, – пробормотала она с набитым ртом. Ее не волновало, что ломоть оказался черствым и холодным. В тот момент это было самое вкусное, что она когда-либо ела.

Серин кивнула, указывая на раны на лице Халани.

– Как ты вообще, держишься?

– Все болит, но я справлюсь.

– Понимаю, но… ты точно в порядке из-за того, что Дана сделала с фотографией? – Серин замялась. – Я никогда не видела тебя такой злой.

Халани замерла. Душераздирающая картина того, как ее родителей разрывают на части, прокручивалась в голове снова и снова. Ей хотелось на что-нибудь излить свою ярость. Хотя бы на решетку камеры. Или стену. Подходило все, что имело физическую форму.

– Как Дана попала в мою камеру?

– Я поговорила с Дереком. Мы думаем, это произошло в тот день, когда ее назначили чистить туалеты. – Губы Серин сжались в тонкую линию. – Ей дали временный доступ ко всем камерам нашего блока.

В горле у Халани встал ком.

Должно быть, Дана искала бумаги, которые передал Чарльз, но те уже были у Винни. Халани искоса взглянула на матрас, подумав о стихах, спрятанных прямо под ним.

Неужели тут невозможно ничего спрятать?

Серин угадала ход ее мыслей.

– Больше этого не повторится.

– С чего ты взяла?

– Я подслушала разговор Такеши с Даной, когда Адан и Дерек понесли тебя в камеру. Зрелище было не для слабонервных, – сообщила Серин.

Халани нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Он сказал, что если она попробует провернуть такой трюк еще раз и украдет что-то из камеры другого заключенного, то он заставит Начальника тюрьмы перевести ее на работы на поверхность. Ты бы видела ее лицо, Халани, она стала белее призрака, – усмехнулась Серин.

Халани перебирала пальцами, погруженная в мысли. В этом есть смысл. Такеши должен пресекать воровство в Брадерхельме. Это единственное логичное объяснение.

– Не понимаю, почему она ко мне так прицепилась. Она решила, что я мешаю ей подобраться к Капитану Стилу, что бы это, черт возьми, ни значило.

– Ого. – Серин подняла брови. – Теперь все встало на свои места.

– Что именно?

– Дана пытается сблизиться со Стилом, чтобы он помог ей бежать, – прошептала Серин, просунув лицо между прутьями решетки. – Некоторые заключенные уже пробовали скрыться, и их наказание было жестоким. Видимо, она думает, что у тебя такой же план.

– Она в самом деле считает, что это сработает? – Халани с недоверием посмотрела на Серин.

– Конечно нет, – фыркнула та. – Но здешние заключенные пойдут на все, и я имею в виду на все что угодно, если это поможет им сбежать.

Сбежать. Ни одному заключенному еще не удалось сбежать из Брадерхельма. Эта мысль порхала в сознании Халани, словно птица, давно исчезнувшая с лица Земли.

Прозвучал сигнал, и Серин с досадой отвела взгляд.

– Мне пора. Постарайся не умереть до нашей следующей встречи.

– Спасибо, Серин. Буду ли я плохим человеком, если признаюсь, что мне одновременно и грустно, и радостно оттого, что ты находишься в Брадерхельме? – Халани смутилась от собственной откровенности.

Глаза Серин просветлели.

– Если так, тогда я тоже плохой человек.

Халани не любила физическое проявление чувств. Она ненавидела объятия, словно у нее была аллергия на них, но сейчас всей душой желала, чтобы решетка между ними исчезла.

В другом мире она бы обняла Серин за все те моменты, когда та оставалась рядом, пока Халани слишком надолго закрывалась в себе. В другом мире они были бы свободны.

Но свобода существовала лишь в мире грез. И после смерти.

* * *

Едва получив разрешение врача вернуться к своим обязанностям, Халани помчалась в библиотеку. Она практически взлетела по ступеням, постучала костяшками пальцев по двери и, услышав приглушенную музыку, сразу вошла внутрь. Из проигрывателя доносился мужской голос, полный тоски.

Халани не смогла сдержать улыбку. Она скучала по этому месту сильнее, чем думала. Зажмурившись, она вдохнула знакомый аромат книг и тепло библиотеки.

Винни сидела за ржавым столом, склонившись над ветхим черным журналом с потрескавшимися и заломленными уголками.

Сколько же лет этому изданию?

Халани, прищурившись, разглядывала на столе Винни новые книги. Названия были едва различимы: «Великий Гэтсби», «Унесенные ветром», «Гордость и предубеждение».

Она нахмурилась. Какие странные названия.

– Привет, Винни, – сказала Халани.

Винни ахнула и от удивления отшвырнула журнал. Тот упал на пол, и Халани наклонилась за ним.

– Вот, я подниму.

– Нет! – воскликнула Винни, торопливо хватая журнал. Ее лицо побледнело, и она прижала странную книжку к груди. Потом повернулась к музыкальному проигрывателю и убавила громкость. – Боже милостивый, Халани. Ты чуть до смерти не напугала бедную Винни.

Халани осторожно подняла ладони.

– Я не хотела тебя пугать, Винни. Меня наконец-то снова назначили сюда. Джордж не говорил, почему я отсутствовала?

С каждым вздохом напряжение в теле Винни ослабевало. Она спрятала потрепанный журнал в выдвижной ящик стола.

– Да, моя дорогая. Джордж все рассказал старушке Винни. Ужасная история. Ты в порядке? Хочешь, Винни приготовит тебе чай? – заботливо предложила она.

– Я в порядке, Винни. Честное слово.

Винни с облегчением расслабила плечи.

– Слава богу. Винни так волновалась за тебя. Она безумно рада твоему возвращению. Работа над книгой продвигается вполне успешно. Винни хотела бы почитать тебе несколько страниц, проверить, как воспринимается текст на слух. – Она тепло улыбнулась.

Халани скользнула взглядом по ящику, куда Винни так поспешно убрала странный журнал. Ее пылкая реакция удивила. Халани и не подозревала, что старушка способна так быстро двигаться.

– Винни, а что ты изучала, когда я вошла, если не секрет? – непринужденно спросила она, пока Винни доставала печатную машинку.

Винни на миг застыла, и Халани заметила, как слегка напряглись ее плечи.

– Не бери в голову, дорогая, Винни просто записывала свои старые мыслишки. Ничего интересного, поверь. – Винни махнула рукой и быстро развернулась к печатной машинке.

Она лгала.

Халани была уверена. Поняла это по легкой дрожи в руке Винни и по тому, как внезапно понизился тон ее голоса. Но зачем ей лгать?

«Может, это просто личный дневник», – подумала Халани, пытаясь найти объяснение ее странному поведению.

Халани повернулась к книгам на столе и кончиком пальца провела по переплету одного из увесистых томов.

– «Унесенные ветром», – прочитала она на обложке.

Винни одарила Халани теплой улыбкой, будто не осталось и следов напряжения.

– Один из любимым романов Винни. Тебе стоит прочитать.

– Это что, инструкция, как справляться с ветром на поверхности?

Винни согнулась пополам, едва не задохнувшись от смеха, а Халани застыла с растерянным видом.

– Прости, моя дорогая. Прости. Просто так забавно, что мы думаем, будто все книги – это руководство или уроки истории. – Винни вытерла с глаз слезинку, все еще посмеиваясь. – Это произведение о любви и борьбе, действие которой происходит задолго до Великого Коллапса. В те времена это считалось настоящей классикой.

Винни с воодушевлением протянула ей тяжелый том, и Халани нахмурилась.

– Но какой в ней смысл, если она ничему не учит?

– Милая девочка, смысл есть в самой жизни. – Винни для выразительности взмахнула руками. – Эти книги не созданы для того, чтобы учить или преподавать историю. Они призваны будоражить разум и душу. Познакомить тебя с чудесами и тяготами любви – самой могущественной силы во вселенной, – с улыбкой заключила Винни.

– Любовь не самая могущественная сила.

Винни склонила голову набок.

– Что ты сказала, дорогая?

Пальцы Халани скользнули по золотистым буквам на обложке. У нее в груди что-то сжалось, а к горлу подступил ком. Всего-то и понадобилось подумать о родителях.

Они исчезли, словно ветер.

Самой могущественной силой была вовсе не любовь.

– Смерть. Она сильнее.

Смерть настигала каждого и никого не щадила. Смерть была более неизбежной, чем жизнь. И Халани неслась навстречу собственной кончине на полной скорости, быстрее пули.

Мысли снова вернулись к Такеши. Что побудило ее обратиться к нему за помощью, если итог уже был предопределен? Она не могла предотвратить грядущее. Зачем ей тогда вообще бороться?

В чем смысл?

Винни переплела пальцы перед собой и уставилась на побелевшие костяшки, словно в них таились ответы. Молчание затягивалось. Винни прервала его первой.

– Знаешь, – сказала она, – у Винни когда-то была дочь.

Халани резко подняла голову. Винни никогда раньше не упоминала о дочери.

– Ее звали Сара. – Мягкий голос Винни разнесся по библиотеке, и все замерло. Словно в мире не существовало ничего, кроме ее истории. – Винни этого не планировала. По ночам она тайком сбегала к одному знатному господину. Его богатство и высокое положение не позволяло ему встречаться с такой бедной девушкой, как она. Но Винни это не волновало. Она была влюблена. А когда узнала, что беременна, то очень обрадовалась. Но господин бросил ее, не оставив даже прощального письма. Винни плакала каждую ночь. Одинокая. Напуганная. Она хотела избавиться от ребенка. Отдать кому-нибудь на попечение, ведь именно из-за ребенка господин и ушел. Но затем на свет появилась Сара. Ее ножки были такими малюсенькими… – Губы Винни дрогнули, а глаза наполнились слезами. – Винни пересчитала все пальчики на крошечных ручках и ножках, и она любила каждый из них. Сара была самым прекрасным созданием из всех, что она когда-либо видела. Любовь вспыхнула мгновенно. Чувство оказалось столь мощным, столь всеобъемлющим, словно вот-вот поглотит Винни целиком. Те несколько лет, которые Винни провела с Сарой, были самыми счастливыми в ее жизни.

– Что с ней случилось? – с тревогой спросила Халани.

– Девочка заболела. – В ее глазах застыла тоска. – Винни отвела ее к врачу. И он сказал, что инфекция распространилась на легкие. У Винни не было денег на лекарства, и их отправили домой. Сара умерла той же ночью прямо у нее на руках. – Голос Винни сорвался.

Глаза Халани наполнились слезами от горькой несправедливости и абсолютной тоски. Винни была рождена для ярких красок. Для света и радости. Халани хотелось запереть всю ее боль в бутылке и, швырнув в стену, разбить вдребезги. Но ничто не могло стереть эту боль.

– Винни, мне так жаль, – прошептала Халани.

– Хочешь узнать, как Винни находит в себе силы улыбаться и двигаться дальше?

Халани кивнула, ее грудь часто вздымалась.

– Мертвые не хотят, чтобы ты умирала вместе с ними, – сказала Винни. – Любовь больше, чем пространство и время. У нее нет ни границ, ни ограничений. Дорогая моя девочка, любовь сильнее смерти, потому что любимый человек не умирает, пока в тебе жива любовь к нему. Сара продолжает жить. Во мне. И твои родители тоже живут в тебе.

Халани опустила голову, уставившись на дрожащие руки. Она пыталась сдержать эмоции, но бремя было слишком тяжелым. Неудачи, страдания и сожаления давили на ее хрупкое тело, словно громадная каменная глыба. Это было невыносимо.

С ее губ сорвался всхлип. Затем другой. И еще один, пока звуки ее рыданий не наполнили помещение, и Халани едва не рухнула на пол.

Но тут сильные руки обняли ее, не давая упасть.

– Ничего, ничего, девочка моя, – без устали шептала Винни, нежно поглаживая ее по волосам.

Халани уткнулась в плечо Винни, безудержно рыдая и изо всех сил цепляясь за нее, словно за свою последнюю надежду.

Если бы только она могла воззвать к небесам и в последний раз обратиться к родителям, она бы сказала им, как сожалеет. Халани сожалела о том, что в тот день не уговорила их остаться дома. Что никогда не показывала, как сильно их любит. Что ненавидела их, когда осталась одна. Что сдавалась год за годом. Она сожалела о том, что хотела умереть.

Халани так долго была одна. Ее юность украли, каждая крупица боли и страданий становилась высокой горой, а разделить эту ношу было не с кем. Рядом не было никого, кто услышал бы ее плач или сказал, что она ни в чем не виновата.

До Брадерхельма Халани напоминала живого робота. Заведенного маршировать без направления, цели или убеждений.

Когда ее приговорили к тюремному заключению, она подумала, что жизнь кончена. Но что-то внутри не позволило ей сдаться. Прежде она не осознавала, что боль и горе были сильнее, что агония осталась, но страдание перестало иметь значение.

Она изменилась.

Преображение началось в тот самый момент, когда она открыла книгу Дугласа. Поэзия познакомила ее с миром, наполненным искусством и восторгом, открыла секреты того, как принимать свой конец и противостоять всем невзгодам. Поэзия показала ей, за что стоит сражаться и ради чего стоит жить.

Ее сердце, разбитое, но в то же время такое цельное, постоянно грозилось рассыпаться на части. Каждая клеточка ее тела жаждала ощутить прикосновения родителей, услышать их голоса. Казалось, Халани в любой момент могла взорваться от нахлынувших чувств. Она не верила, что хоть что-то способно передать всю глубину этих эмоций.

Разве слова способны объять Вселенную? Ведь она бесконечна.

Есть единственная сила, которая может разорвать на части и в одночасье возродить вновь. Чистое чувство, которое в одно мгновение заставит тебя в ярости проклинать весь мир, а в следующее – с удивлением и благоговением взирать на его высочайшие вершины.

Любить – значит продолжать жить.

Именно поэтому она попросила Такеши научить ее драться.

Халани больше не хотела продолжать бесцельное существование – теперь в ней зародилось нечто по-настоящему мощное. В груди, подобно сокрушительной волне, поднимались чувства, и Халани крепче прижалась к Винни.

А Винни не отпускала ее.

Той же ночью, когда Халани вернулась в камеру, слова лились из каждой клеточки тела так, словно впитались в кожу. Ей хотелось выкрикнуть их в пространство и растворяться вместе с ними вечно.