Каждый шаг вперед ощущался как миллион миль.
Ш-ш-ш-ш-ш.
Плоть кипела, пузырилась и таяла. Я едва различал песок и камни.
Яркий солнечный свет лишь усиливал мои муки.
Спрятаться было негде.
Я дышал через нос, каждый шаг отзывался болью в расползающейся плоти – я прикусил язык и почувствовал металлический привкус во рту, – слюна Тифона стекала по моей груди, растворяла мышцы, разъедала кости.
– Охотник… Охотник… Охотник! – скандировала Спарта.
Без ушной раковины звук странным образом преломлялся.
Много лет назад я бы убил за шанс выиграть, но в этот раз победа казалась бессмысленной.
Мне хотелось кричать, но я сохранял невозмутимое выражение лица и спокойным шагом шел к открытым воротам – покромсанные туши трех мертвых Тифонов лежали у меня за спиной.
Колени дрожали, мое тело кипело, превращаясь в мягкую жижу, стекало вниз из лопающихся пузырей.
Я ухмыльнулся в сторону секции Хтоников. Артемида с Эребусом наблюдали за мной.
Они больше никогда не увидят меня на коленях.
Три метра.
Тяжело дыша, я собрал в кулак всю свою волю.
Два.
Полтора.
Один.
30 сантиметров.
Я побежал прочь с арены, вверх по ступеням Колизея и рухнул.
Бдыщ.
Аид не дал мне упасть.
Крича и корчась от боли, я метался в его руках.
Аид прокричал что-то невнятное про Алексис.
Краем глаза я заметил белую тогу, молнии, протянутую руку. Завязалась драка. Крики. В меня влили содержимое какого-то бутылька. Зевс вырвал меня из рук Аида.
Я провалился в темноту.
– Проснись!
В лицо мне ударили потоки ледяной воды, я очнулся и закашлялся.
Факелы освещали низкий потолок.
Меня приковали цепями к стулу, который стоял у низкого металлического стола, в маленькой… крипте?
Вдоль стен тянулись груды сложенных друг на друга черепов. В холодном воздухе витал запах плесени. Я оказался в одной из комнат лабиринта под Доломитовым Колизеем.
Зевс сидел за столом напротив меня и смотрел на меня прищуренными от отвращения глазами.
– Где Медуза? – спросил он, постукивая маленькой стеклянной бутылочкой по металлическому столу.
Звонкий стук резким эхом разносился вокруг.
Я открыл рот – грудь прожгло нестерпимой болью, и изо рта вырвался свистящий звук.
– Намажьте еще мази, чтобы он мог говорить, – приказал кому-то Зевс.
Все закружилось.
Надо мной склонился охранник с флаконом мази. Грубые руки шлепнули по изуродованной коже – я закричал, воздух свистел через открытую полость моих ребер.
Меня поглотила тьма.
Меня снова облили ледяной водой.
– Проснись!
Я принялся отплевываться от воды.
Боль немного ослабла.
Зевс все еще сидел напротив меня за грязным столом.
– Ты можешь говорить? – спросил он, молния сверкнула по его языку.
В глазах двоилось: два Зевса выжидающе смотрели на меня.
– ГОВОРИ!
– Что…
– Хорошо, – спокойно заметил Зевс. Он поднял в воздух заполненный стеклянный бутылек. – Как я уже говорил, это, – он взболтал зеленую жидкость в свете факела, – для твоей мотивации.
На боку ампулы был нарисован посох Асклепия.
Я запрокинул голову, с трудом дыша.
– Даже не спросишь, что это?
Я открыл рот – и меня вырвало себе же на колени.
– Хорошо, я тебе расскажу, – спокойно продолжил Зевс. – Тебе уже дали немного, поэтому ты не в коме. Это инновационный Олимпийский лекарственный тоник – очень дорогой, последнее изобретение нашей лаборатории… Выпьешь его – и почти не будешь чувствовать боли. Оно изменит мир.
В глазах троилось.
Три Зевса смотрели на меня – кружились три стеклянные ампулы.
– Я отдам тебе бутылек, – медленно произнес Зевс, – если ты скажешь мне, где Медуза.
Я точно в пролете.
– Не знаю…
Я обмяк на стуле. Это была правда.
Тишина повисла надолго.
– Лжец. – Он встал. Металл заскрежетал о камень. – Она твоя сестра. Больше просто некому…
Он навис над столом.
– Скажи мне, где ты спрятал ЭТОГО МОНСТРА!
– Я… не… знаю.
Зевс ударил меня, и мою голову мотнуло в сторону.
В помещение вошла группа охранников с искрящимися дубинками в руках.
Я потерял счет времени в тумане боли.
Бутылек качался у меня перед носом.
Заскрипел металл.
– Я… не… знаю… Медузу, – шептал кто-то снова и снова. Возможно, даже я.
Последовало еще несколько ударов.
Зевс невозмутимо стоял передо мной.
– Я должен знать. Он говорит правду?
Кто говорит правду?
На секунду передо мной появилось лицо Патро, а потом снова исчезло.
– Помни, если ты мне солжешь, – тихо сказал Зевс, – Ахиллеса отправят в подземный мир.
Патро наклонился ко мне и зашевелил губами.
– Ты знаешь, где Медуза?
С кем он разговаривает?
– Харон, ответь мне! – крикнул Патро.
– Нет.
Патро вгляделся в мое лицо и с облегченным вздохом расслабил плечи.
– Он говорит правду.
Зевс молчал.
Патро задал еще несколько вопросов, и кто-то ему отвечал. Возможно, даже я.
Стекло коснулось губ.
Склизкая жидкость стекала по моему горлу.
Боль утихла, словно щелкнули выключателем, – я ничего не чувствовал.
Я сидел прикованный к стулу, теплая кровь струилась по моему лицу. Глаза так сильно опухли, что остались лишь тонкие щелки.
Патро спорил с Зевсом.
– Кто-то должен знать, где Медуза, черт возьми. – Зевс стиснул зубы. – На карту поставлена безопасность Спарты.
– Я же говорил… Мы тут ни при чем, – спокойно ответил Патро. – Может, стоит допросить Олимпийцев?
Зевс махнул в мою сторону.
– Уберите его отсюда… Сейчас же.
Несколько минут спустя я хромал по лабиринту, опираясь на плечо Патро. Я ничего не чувствовал, но тело не слушалось меня: я словно греб через патоку.
– Спасибо, – прошептал я охрипшим от крика голосом Патро, который практически тащил меня по подземному коридору.
Повисла долгая тишина.
– Я скучаю… по нашей дружбе, – ответил Патро так тихо, что я едва его услышал.
Я опирался о него сильнее.
– Я тоже.
– Прости меня, – дрожащим голосом сказал он. – Она с самого начала была нашей… нашей подопечной. Мы пытались… Нам она правда не безразлична… Мы хотели поступить по совести…
– Хватит, – тихо прервал я его. – Не надо.
Патро остановился, и я навалился на него всем весом.
Он повернулся, не давая мне упасть, и факел осветил его красивое лицо.
– Почему? – спросил он. – Почему ты не можешь просто забыть об этом и?..
– Потому что… – Я сильно закашлялся. – Я… люблю ее.
На лице Патро читалось отчаяние.
– Она переживает… за тебя, – прошептал я. – Она была бы рада, если бы я тебя простил. – Как бы ни старался, у меня не получалось открыть глаза шире, чтобы лучше его разглядеть. – Я о тебе беспокоюсь… Очень сильно. – Язык пересох и едва шевелился, но я все же выдавил: – Я о тебе беспокоюсь. Я скучаю… Но сейчас у меня не получится тебя простить.
Патро перехватил меня сильнее, обнимая. Задыхаясь, я уронил голову ему на плечо.
Наконец мы отстранились друг от друга и продолжили медленно идти по коридору, больше смахивающему на пещеру.
Два брата не по крови, но по велению сердца. Столкнувшиеся лишь по воле случая.
Мы дошли до наших камер, казалось, несколько часов спустя. Охранники ждали нас у дверей.
Патро ткнулся своим лбом в мой.
Каждый пошел своей дорогой.
Двери за нами захлопнулись.
– Дорогие… – Я закашлялся. – Я дома.
Спотыкаясь в темноте, я попытался снять свою испорченную одежду. Я смутно помнил, как Олимпийский врач перевязал мои раны, сделал укол и сказал, чтобы я выспался.
Никто не ответил.
Я потер опухшие глаза, но сфокусироваться на кровати у меня получилось не сразу: Август лежал в позе эмбриона, загораживая собой Алексис. В воздухе витал запах пота и страдания.
Черт, он все чувствовал.
Я осторожно опустился на край кровати. Матрас двинулся, и Август сел, но Алексис продолжала спать.
– Что? – прохрипел я.
Выражение его лица мне не понравилось.
– Алексис…
Август провел ладонями по лицу, вздрагивая от воспоминаний о моей боли.
– Что? – повторил я, потому что ни на что другое сил не осталось, и лег рядом с ним.
– Она… она… она… – Август смотрел на нее, не в силах закончить фразу.
– Она… что?
Он повернулся ко мне.
– Алексис чувствует нашу боль.
У меня зашумело в ушах.
Получается…
Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.
Меня только что пытали – ее пытали.
Земля ушла у меня из-под ног. Я летел в бездну.
– Дыши! – раздался голос Августа рядом со мной. Перед глазами плясали черные точки. – Дыши, Харон!
Кто-то с грохотом рухнул на пол. Возможно, даже я.
Я моргнул.
Август поднял меня на ноги.
Я снова моргнул.
Август силой разжал мне челюсти.
Я хватал ртом воздух, словно умирал от жажды. Когда я наконец немного успокоился, Август осторожно уложил меня обратно на кровать.
Алексис села и склонилась надо мной, глядя широко раскрытыми от шока глазами.
– Прости… – Мой голос дрогнул, душа билась в агонии. – Мне так… жаль. Почему ты… нам не сказала?
Мягкие пальцы коснулись моей щеки.
– Потому что… я не хотела, чтобы вы волновались, – с душераздирающей искренностью ответила Алексис. – Я сильная… Вам не нужно обо мне заботиться. Я выживала своими силами долгие годы.
Глаза застлало пеленой.
– Это все моя вина, – прошептал я.
– Нет, – сказал Август, положив ладонь мне на лоб.
Алексис вытерла мокрые дорожки с моих щек дрожащими пальцами.
– Нет, Харон… Мы все в одной лодке. Вместе.
Я потянулся и намотал ее золотистую прядь на палец.
– Вместе… навсегда… пообещай.
Она кивнула, и слеза сорвалась с ее ресниц.
– Lacrimosa, – прошептала она.
Я улыбнулся.
– Из «Реквиема» ре минор.
Она затаила дыхание.
– Подожди… Ты знаешь?
– Моцарта? Carissima… Я пианист. – Я кашлянул. – Конечно знаю.
Алексис посмотрела на меня так, словно впервые увидела по-настоящему. Мне хотелось сказать ей, как она прекрасна, но голос меня больше не слушался.
– Ш-ш-ш. – Алексис поцеловала меня в лоб. – Спи… Выздоравливай.
Я кивнул, показывая, что понял, и хотел прошептать «я люблю тебя», но голосовые связки отказали. Смирившись с поражением, я закрыл глаза.
– Familia, – прошептал Август.
Семья.
– Я так люблю вас обоих, – сказала Алексис, а затем прошептала мне на ухо: – Ты мой Концерт номер двадцать для фортепиано с оркестром ре минор.
Слезы текли по моему лицу.
Это была самая романтичная композиция Моцарта.
Повернувшись на бок, я обнял Алексис, прижимая ее к своему больному телу, а Август обнял нас обоих.
Я мог спать только с ней в моих объятиях.
Бам. Бам.
– Пора идти на арену, – крикнули охранники.
Я открыл опухшие, заспанные глаза и огляделся. Посреди ночи я снова положил Алексис поверх себя вместо одеяла.
Ее сердце билось у меня на груди.
– Где Август? – Алексис скатилась с меня, и мне безумно захотелось снова схватить ее и прижать к себе, но я сдержался.
Постойте, почему он нас не разбудил?
Приглушенный голос проревел:
– Три минуты!
Выругавшись, мы с Алексис быстро оделись.
Чтобы успокоиться, я положил руку Алексис на затылок и гладил ее ожерелье, пока охранники вели нас по каменному лабиринту.
Стоило нам выйти к трибунам, как в глаза ударило яркое солнце.
Воздух был теплым. Вокруг витал запах травы, свежих цветов и земли.
В отличие от последних нескольких дней, Алексис не стала отсаживаться. Мы вместе расположились за Дрексом, Чарли и Еленой.
Молодежь отпрянула, увидев мое лицо. Синяки наверняка выглядели ужасно.
Я виновато улыбнулся им. Трудно было не радоваться.
Я вдыхал свежий аромат мыла, исходивший от тела Алексис, и душу заполняли нежные чувства. Она держала меня за руку, прикасалась ко мне, выбрала меня – она любила меня.
Все остальное не имело значения.
Толпа восторженно зааплодировала, стоило Августу выйти на песок с мечом в руке. Доспех он не надел, в отличие от Поко, который сидел у него на плече, выпятив пушистый серый живот и оскалив зубы. Енот был в полном боевом облачении – серебристой кирасе и Спартанском шлеме.
В ушах зашумело, когда Зевс объявил, что у Августа два раунда и шесть подвигов.
Колизей восторженно завопил.
Август напрягся и обеими руками сжал меч, на его лице застыло странное выражение.
Он выглядел… хладнокровным.
Ворота открылись – от воспоминаний о Тифонах по спине у меня потек холодный пот, – Алексис сжала мою руку, и я сосредоточился на ее прикосновении.
А-А-А-АР-Р-Р-Р.
На арену выскочили четыре минотавра, уже в образе чудовищ с огромными мордами, закрученными рогами, мощными ногами и копытами.
Они неслись вперед с высоко поднятыми топорами в мощных руках.
По толпе разлетелись вздохи.
Для первого раунда противники оказались слишком агрессивными, и обычно подвиги не повторялись. Ахиллес уже дрался с минотаврами. Творилось что-то странное.
Главы Домов явно разделяли мое мнение, потому что все как один встали.
Аид что-то прорычал Зевсу, но я не разобрал слов, потому что Алексис медленно поглаживала мою руку большим пальцем. Август не шевелился, он просто смотрел на зверей.
Хтоническая кровь прилила к глазам и стекла по его щекам ручейками слез.
– НА КОЛЕНИ.
Его голос, искаженный и глубокий, словно чужой, разнесся по Колизею.
Бух.
Бух.
Бух.
Бух.
Все четыре минотавра упали на песок, их волосатые тела обмякли.
Звериные глаза затуманились.
Зрители вскакивали на ноги, не в силах поверить в то, что увидели. Все подались вперед, чтобы разглядеть получше.
Август шагнул к противникам.
– УМРИТЕ! – приказал безжалостный голос.
Чвак – глаза минотавров выпали, мозги потекли из их огромных ушей.
Мертвая тишина сменилась ревом трибун.
– ВСТРЕЧАЙТЕ НАСЛЕДНИКА… ВСТРЕЧАЙТЕ НАСЛЕДНИКА… ВСТРЕЧАЙТЕ НАСЛЕДНИКА! – кричала Спарта, потеряв рассудок от созерцания чистой силы.
Зевс нахмурился.
– Второй раунд!
Искры летели из его губ, лев рычал у его ног.
Ворота поднялись.
Снова они?
В тени показались два чудовищных минотавра – они были выше предыдущих и возвышались над песком словно два циклопа – оба успели полностью трансформироваться.
Топоры, которые они держали в руках, были больше Августа.
Они шагнули вперед, копыта коснулись песка, и… Август осторожно прикрыл Поко глаза.
БУМ.
Оба минотавра упали замертво.
Толпа снова ахнула от шока, но на этот раз над Колизеем повисла тишина, которую больше никто не нарушил.
Что он творит?
Август всегда сдерживал свою истинную силу. Если бы Олимпийцы узнали, насколько он силен на самом деле, он стал бы их мишенью.
Они попытались бы ограничить его, как сделали с Ахиллесом.
Он только что рискнул всем.
Зевс гневно смотрел на Августа с подиума.
Главы Хтонических Домов уважительно зааплодировали, но их лица были напряженными – он раскрыл свои карты, а ведь он должен был играть роль дипломата.
Судя по нервному шепоту на трибунах, больше никто в Спарте не поверит в его игру.
Поко громко заверещал, и над ареной разнесся стук его маленьких черных лапок по кирасе.
Август улыбнулся его выходке.
Из них получилась колоритная пара – монстр и его наряженный енот.
Август остановился и повернулся к нашей секции трибун. Прикрыв окровавленные глаза от солнца, он положил руку на сердце.
– Что… он делает? – спросила Алексис.
Я звучно сглотнул и сжал ее руку.
– Он сделал… – Комок в горле мешал мне говорить. – …Это ради тебя.
– Что?
– Август… продемонстрировал всю полноту своей силы, чтобы защитить тебя. Он быстро разобрался с минотаврами, чтобы они не смогли ранить ни его, ни тебя… Он сделал все, чтобы ты не почувствовала его боль.
Алексис оглядела Колизей.
– Но теперь они боятся его. – Она говорила тихо, неуверенно.
Я поднес ее руку к своему бьющемуся, покрытому волдырями сердцу.
– Ему на них плевать, – сказал я. – Для нас важна только ты.
Преисполнившись благодарности, я кивнул Августу.
Пальцы Алексис дрожали в моей руке.
Скоро… настанет ее очередь сражаться.
Я поднес ее ладонь к губам и нежно поцеловал каждую костяшку.
С ней все будет хорошо.
По-другому и быть не может.
Иначе мы развяжем войну.