Вопль последнего оставшегося в живых циклопа эхом разнесся по Доломитовому Колизею – я отчаянно жалела, что успела протрезветь.
Зрители с ужасом смотрели на пески. Их подбадривающие крики утихли несколько часов назад.
С неестественно прямыми спинами, Харон и Август сидели по обе стороны от меня. Электрическое силовое поле гудело над покрытым кровью песком.
Все молчали.
Одно стало пугающе ясно – прозвище «Бог Войны» Арес получил не зря.
Он пробыл на арене около пяти часов. Пяти долгих, мучительных, ужасных часов.
Яркий солнечный свет освещал четыре трупа циклопов, разбросанных вокруг него. Каждого он замучил до смерти своим прикосновением.
Его раунд продолжался безо всякой на то причины. Он мог закончить через пять минут, если бы сам того захотел. Вот только ему не хотелось.
Никс плотно обхватила мои плечи своим теплым чешуйчатым телом, и у меня начало покалывать пальцы.
Я наблюдала за отвратительным зрелищем и чувствовала на языке кислый привкус амброзии.
На голове Ареса блестел черный спартанский шлем с красным навершием посередине – единственный элемент доспеха, который носил Бог Войны.
Богато украшенный золотом меч висел на его мускулистой широкой спине, но его так и не вытащили из ножен.
Ни разу.
Арес убил четырех циклопов голыми руками.
И вот он приступил к пятому.
Слухи о том, что он мог довести людей до безумия одним прикосновением пальцев, оказались правдой. Похоже, покровителя у него тоже не было. Неужели слухи о том, что у него был гигантский невидимый колхидский дракон, тоже были правдивы?
Кровь слезами потекла у него из глаз, стоило ему активировать свой дар. Ладонью он небрежно касался руки последнего живого циклопа.
Существо дергалось на песке, крича от боли.
Август успокаивающе погладил меня по спине.
Я изучала его профиль.
Арес – его отец.
Его глаза напоминали глубокие озера из обсидиана.
– Ты… в порядке, моя cara? – тихо спросил он.
Шрам пересекал его щеку и переносицу яркой линией.
Как он его получил?
Я прислонилась головой к его плечу.
– Моя ты девочка. – Он нежно поцеловал меня в лоб.
У меня засосало под ложечкой.
На арене Бог Войны издал боевой клич.
Август был его точной копией.
У обоих была кожа смуглого оттенка, суровые черты лица и атлетическое телосложение. Оба держались прямо, как струна, всегда с идеальной осанкой и широко разведенными плечами.
Шрамы рассекали их лица.
Но если один наслаждался безграничной жестокостью, то у другого был покровитель-енот, который весь день сидел у него на плече и играл с его волосами.
Я успела забыть, какое значение придавали тому, что Август был наследником печально известного Дома Ареса. Лидером младших Хтоников.
Август был не просто сыном психопата, мучившего людей забавы ради, – он был его гениальным преемником.
Но он также с энтузиазмом пересказывал древние мифы, подарил мне графический калькулятор и нежно закутывал меня в одеяло перед сном.
Август смотрел на меня настолько пристальным взглядом, что казалось, будто он читает мои мысли.
– Не бойся, – прошептал он.
Я не боюсь.
В этом-то и проблема.
Предсмертный хрип оборвался, когда циклоп наконец затих, и я повернулась к арене. Его единственный остекленевший глаз был широко открыт.
Арес лениво ушел с арены.
Раздались редкие аплодисменты, но Колизей так и не зашумел – все пребывали в шоке.
Бой был ужасающе бесстрастным и в то же время глубоко извращенным.
Внезапно раздался резкий крик одобрения – главы Хтонических Домов встали со своих мест.
А я не могла отвести взгляда от мертвых циклопов.
Было ли им страшно умирать?
Харон наклонился и сказал что-то Августу, но я не расслышала его слов из-за звона в ушах.
Меня накрыло плотной волной грусти.
Спрашивали ли они себя, почему столько людей смотрели, но никто не помог?
Взгляд затуманился.
Время текло со странной скоростью.
Охранники сопроводили нас на гораздо более многолюдный симпозиум.
Тела кружились вокруг нас под звуки живой арфы. Сотни свечей мерцали на столах, окутывая комнату мягким светом.
Вдоль колонн и потолка натянули золотую праздничную мишуру. Сирены кружились вокруг, держа в руках переполненные едой подносы.
Я продиралась сквозь толпу в поисках стола. Боролась с потоком людей, тонула в душевных терзаниях.
Мне на глаза попались знакомые пастельные глаза.
– Алексис? – прошептала сирена дрожащими губами.
Я потерла глаза, пряча слезы.
– Лена? – узнала я, и в груди затрепетали крупицы тепла. Гложущая меня печаль отступила.
Я моргнула, и вот мы уже обнимаемся, крепко-крепко сжимая друг друга посреди танцпола.
Она охнула.
– Ты теперь Хтоник.
– Да.
– Все говорят о твоей битве в Риме – о том, как ты защитила людей. О том, насколько ты сильная.
– Правда? – Я неловко рассмеялась. – Они ошибаются.
Она заглянула мне в глаза.
– Нет, не ошибаются, – тихо сказала она, и в ее голосе слышалась искренность.
Я ухватилась за нее, чувствуя слабость.
– Как… как ты? – прошептала я.
Она покачала головой, и ее длинные волосы заблестели.
– Лучше, чем ты… Большинство существ считают, что вся эта операция – обман. Олимпийцы что-то замышляют.
Сбоку поднялся шум.
Зевс показывал на нас.
Я грустно улыбнулась ей в ответ.
– Думаю, они правы.
– Я могу как-то помочь?
Она обняла меня крепче, так сильно сжимая, будто боялась отпустить.
Записки Цереры о Зевсе и Вайко не шли у меня из головы. Я думала над планом. Планом глупым, плохим, таким, о котором никому не расскажешь вслух, потому что в реальной жизни он не сработает.
Циклопы кричали в моем подсознании, и я собралась с духом.
Только трусы примыкают к тем, кто творит несправедливость. Нужно хотя бы попытаться что-то изменить.
– Мне нужны динамики, – быстро сказала я Лене. – Те, что на солнечных батареях. Мне нужно будет подключить к ним устройство.
Я жестами показала, как выглядит разъем.
Она кивнула, глядя на меня широко раскрытыми от чувств пастельными глазами.
– Будь осторожна. Я слышала, что они хотят навредить…
– Не разговаривать с сиренами! – крикнул Зевс, указывая на нас.
Появилась еще одна сирена. Поток танцующих увлек Лену за собой, но она не отводила от меня взгляда.
– Динамики, – беззвучно прошептала я.
Она кивнула в ответ.
– Спасибо. – Я прижала ладонь к сердцу, слезы набежали на глаза и потекли по щекам.
Мужчина-сирена с подносом амброзии остановился передо мной, всунул рюмку в мои дрожащие руки и исчез.
Я ее опустошила.
Никакого эффекта.
Я помахала рукой другому официанту.
Вторая обожгла мне горло. Появился легкий эффект.
Я украла напиток с чьего-то стола.
После третьей онемело все.
Кто-то выдвинул для меня стул.
Я рухнула на него. Моргнула: Август и Харон сидели по обе стороны от меня за одним из длинных деревянных столов, установленных для Спартанцев посреди зала. Оба пододвинулись ближе ко мне.
Остальные Хтоники сидели вокруг.
Через несколько человек от нас Патро и Ахиллес испепеляли нас взглядами.
Первый открывал и закрывал рот, будто его подмывало что-нибудь сказать, но что именно, он так и не придумал; второй курил, руки он положил на стол и так плотно их сжимал, будто едва сдерживался от гневных жестов.
Я коротко им кивнула.
Патро нахмурился, увидев мое выражение лица.
Ахиллес остался невозмутимым, дым лениво вился вокруг его маски.
Все мы были пленниками.
Аид сказал что-то о «важной роли солидарности и видимости единства».
Я кивнула в знак согласия.
Харон положил кусок мяса на стоявшую передо мной пустую тарелку. Я тут же засунула его в рот, но вкуса не почувствовала. Я никогда не отказывалась от бесплатной еды. Никогда.
Харон бросил на меня обеспокоенный взгляд и рявкнул на проходящего мимо человека с подносом за то, что тот не предложил мне еду. Все это время он касался моего ожерелья, положив ладонь мне на затылок.
Он протянул мне булочки одной рукой, а другой гладил мою шею.
Я съедала все, что он мне давал, до последней крошки.
Август пристально смотрел на меня, будто боялся, что я исчезну, если он моргнет.
Ни один из них не расспрашивал меня о Лене.
А я не желала объяснять.
Нас окружала странная энергия. Казалось, она нарастала с каждой секундой, что мы проводили вместе, спали в одной постели, ели за одним столом, сидели на одной каменной скамейке.
Их бедра задевали мои с обеих сторон.
Едва заметное прикосновение.
Мои нервные окончания искрились.
Звякнув посудой с едой, сирена положила на стол свежий выпуск «Соколиных хроник». Агата потянулась через Харона и развернула свиток до заголовка главной новости.
Все за столом наклонились, чтобы посмотреть.
Грамотность – проклятие.
«Покровитель Геркулес тяжело болен, чем пятнает честь наследницы Дома Аида. Как она могла так ошибиться с выбором?»
Под заголовком была фотография, на которой я стояла на коленях рядом с Пушистиком-младшим, а от Августа и Харона остались лишь размытые силуэты, потому что они пытались загородить меня собой.
Харон ударил кулаками по столу и громко выругался.
Август так и сидел не мигая.
Я нырнула рукой под стол, где лежали все наши покровители, и погладила спящего Пушистика-младшего по голове.
Поко перелез с моего покровителя мне на колени. Заверещав, он свернулся калачиком и замурлыкал.
Агата развернула свиток дальше и окинула всех обеспокоенным взглядом.
Следующая новость оказалась еще хуже.
Мой взгляд прыгал по строчкам, а нарастающее беспокойство не могла притупить даже амброзия.
Заголовок гласил: «Зевс и федерация заявили, что планируют допросить младших Хтоников после их состязаний». Ниже было фото Медузы.
Аид схватил свиток и свернул его.
Его обеспокоенный взгляд встретился с моим.
Персефона фыркнула и отодвинула стул.
– Извините, – сказала она. – Мне нужно пригрозить одному репортеру.
Она улыбнулась мне со спокойным выражением лица:
– Не волнуйся, я все улажу.
Я попыталась улыбнуться в ответ, но мое лицо меня не слушалось.
Как у нее получается оставаться такой спокойной?
Хотелось бы мне иметь хоть толику ее самообладания.
Она обошла стол, подошла ко мне, наклонилась и поцеловала меня в щеку.
– Все будет хорошо, дочь моя. Сохраняй спокойствие – не позволяй Олимпийцам увидеть твое волнение.
Я резко кивнула.
– Мы все в одной лодке, – тихо сказала она.
Глаза заволокло пеленой.
Она была живым воплощением всего, о чем мечтал ребенок во мне.
Персефона выпрямилась.
– Харон, Август. – Она смерила их свирепым взглядом. – Относитесь к моей дочери как следует.
Это был не вопрос.
Август почтительно склонил голову.
– Конечно.
– Я умру за Алексис, – спокойно сказал Харон, и Аид, заметно успокоившись, поднял рюмку в его честь.
Я и забыла, что он был любимым солдатом моего отца.
Персефону их слова не впечатлили.
Мои мысли заметались, стоило ей скрыться в толпе. Она ничего не могла сделать. Проблема была больше любого из нас. Мы обе это знали.
Опасность достигла критической точки.
Пришло время разбираться с последствиями.