Алексис

На симпозиуме энергия била ключом.

Щелкали вспышки фотоаппаратов.

Спартанские репортеры снимали улыбающихся глав Олимпийских Домов, пока те общались с существами в изысканных нарядах.

Почти обычное мероприятие. Почти, потому что вокруг ходили охранники, которые гневно на нас поглядывали и помахивали своими дубинками в качестве предупреждения.

Я хмурилась в ответ, а Никс шипела каждый раз, когда кто-то подходил слишком близко и касался моих плеч.

Стоявшие рядом со мной Август и Харон наблюдали за вечеринкой с таким видом, будто что-то замышляли. Елену с Чарли отправили обратно в их комнату, и туда же им должны были принести еду, потому что на мероприятие, по-видимому, пускали «только взрослых».

Я думала, появятся обнаженные тела и начнутся агрессивные соития, которые интересовали меня исключительно в исследовательских целях, как поэта восемнадцатого века, мучимого осознанием своей сексуальности.

К сожалению, мои ожидания не оправдались.

Развлекайте меня, плебеи!

Я вздохнула, осознав, что действительно страдаю от нервного срыва и нуждаюсь в срочной медицинской помощи, и прислонилась к колонне.

Харон и Август стояли рядом со мной, а наши покровители спали у наших ног.

Я взяла стакан амброзии с подноса и осушила залпом.

Жидкость обжигала.

Чувствуя, как жар расползается по моему горлу, я наблюдала за вечеринкой.

Я видела молодых Хтоников за каким-то из столов, но, так как наши отношения с Патро и Ахиллесом все еще оставались натянутыми – мои мужья заковали их в цепи и заткнули кляпами рты, – мы держались особняком.

Артемида была в центре внимания.

Она сидела за столом посреди комнаты, широко расставив ноги, и лениво оглядывала толпу. Кровь циклопов со своих доспехов она так и не стерла. Вокруг нее сидели Арес, Афродита, Эребус, Аид и Персефона.

Артемида с явным презрением наблюдала за гостями, которые шептались и показывали на нее пальцами.

Сирена разлила по их рюмкам амброзию из бутылки и, низко поклонившись, бросилась прочь, словно ее грозились убить. Она повернулась к соседнему столу с Олимпийцами, и ее плечи расслабились.

Аполлон улыбнулся, наблюдая, как наполняют его рюмку, и сирена раскраснелась.

Соблазнительно подмигнув ей, он сунул в рот виноградинку.

Сирена споткнулась, едва не потеряв сознание.

Спартанцы и существа постоянно подходили к столу Олимпийцев, низко кланялись и целовали руки главам Домов.

Зевс не обращал на них никакого внимания.

Его взгляд был прикован к столу Хтоников. С ресниц слетали разряды молнии, а лев у его ног нервно помахивал хвостом.

Вспышки освещали лицо Зевса, щелкали затворы.

Почему никто не раздевается?

Я скучала.

И была немного пьяна.

Где моя бабуля (Деметра)? Я не смогла найти ее и обиженно надула губы, потому что хотела ее крепко обнять.

В худшем случае ба меня убьет, в лучшем случае ба меня убьет.

Беспроигрышная ситуация.

И хотя откровенного гедонизма в зале не наблюдалось, от тусклого света ламп по десяткам людей в нарядных костюмах расползались тени, а в комнате царила странная атмосфера.

Затуманенные взгляды.

Касания губ.

Пытливые пальцы.

Если подумать, встретиться с бабушкой в таком месте было бы крайне неудобно. Я молилась, чтобы мы НЕ пересеклись.

К нам троим приближался Олимпийский наследник, на ходу расстегивая рубашку.

– Даже не пытайся, на хер, – предупредил его Харон, загораживая меня своим телом.

– Давайте сначала посмотрим, что он может предложить, – сказала я, просто чтобы понервировать Харона. – Прежде чем откажем ему.

Судя по смертоносному взгляду Харона, ему мои слова смешными не показались. Мужчины ничего не смыслят в шутках.

Ничуть не смутившись, Олимпиец ухмыльнулся.

– Не волнуйтесь… Я согласен на секс вчетвером. Я люблю делиться.

Он подмигнул.

– Мы открыты предложениям, – сказала я ему (вообще-то, все было совсем не так).

Харон осторожно меня пнул.

– Стяните с него штаны, пусть покажет свой пенис, – прошипела Никс.

Я пнула Харона в ответ. Со всей силы.

– Никаких предложений. – Август сказал это так, словно обещал Олимпийцу жестокое расчленение.

– Опиши, какой ты в постели? Интроверт или экстраверт? – спросила я мужчину, словно проводила опрос о сексуальных предпочтениях.

– Ему подойдет «зарезанный с особой жестокостью», – небрежно бросил Харон и усмехнулся – стремительно, словно на кону была его жизнь, Олимпиец развернулся и затерялся в толпе (с нами тремя он бы однозначно не совладал).

– У него, наверное, маленький пенис, – прошипела Никс, медленно обвиваясь вокруг моей шеи. – Нас такое не устраивает.

– Нет тут никаких нас, – прошипела я в ответ.

– Если бы мы были мужчинами, – сказала Никс, – мой член точно был бы больше твоего.

Прежде чем я успела придумать достойный ответ (убила подругу), женщина в розовой тоге с миниатюрным лавровым венком на голове и с кокетливой улыбкой подошла к Харону. Птица того же розового оттенка на ее плече опасливо крякнула в мою сторону.

– Уходи, – приказал Харон.

– Милый правительственный дрон, – сказала я.

Женщина посмотрела на меня как на сумасшедшую, затем покачала головой и снова обрела самообладание.

– Здравствуйте, – промурлыкала она Харону и Августу и наклонилась вперед, отчего ее впечатляющая грудь показалась из-под тоги.

– Убирайся отсюда! – щелкнула зубами Никс. – Грязная шлюха!

Я поперхнулась двумя кусочками шашлыка из баранины, которые попыталась засунуть в рот одновременно (не помню, чтобы брала их с подноса).

– С людьми нельзя так разговаривать, – прошептала я Никс. – Это чистой воды мизогиния[7].

Кусок мяса выпал у меня изо рта.

Женщина снова покосилась на меня, словно разглядела во мне психа. Надо отдать должное ее проницательности.

Никс вздохнула и сползла мне на талию.

– Я тебя умоляю, женщины уже давно отвоевали себе слово «шлюха». Ничего грубого в нем нет. Это факт.

Я прищурилась.

– Подожди… когда это мы его отвоевали?

Никс зашипела так, будто считала меня последней идиоткой.

– Э-э, во время апокалипсиса. Ты где была, Алексис?

Ад встал с пола, зевая.

– Почесать… живот? – спросил он меня.

– Харон тебя почешет, – ответила я.

– Уходи, или тебя укусит моя адская гончая, – пригрозил Харон, смерив Олимпийку ледяным взглядом. – Я верен одной-единственной женщине… и она сидит рядом со мной.

– Почесать… сейчас? – рычал от радости Ад, приходя в восторг от одной только мысли, и лег на спину.

Женщина испуганно отшатнулась.

Харон наклонился и погладил Ада между передними лапами.

– Хороший мальчик. Вот как надо пугать злобных дамочек.

Меня окружали идиоты.

– Я еще раз попробую их убить, – прошипела Никс, сползая с моих плеч. – Пожелай мне удачи.

Я не стала.

Пока наши животные яростно боролись (моя душила, а его вилял хвостом), Харон медленно повернулся ко мне.

– Почему… ты не разозлилась на эту женщину? – спросил он.

Я пожала плечами.

– Э-э… А должна?

Харон повернулся, прижимая меня к колонне и накрывая собой.

– Я исключительно моногамен… Может, моя мать и жестока, но в Доме Артемиды не принято спать со всеми подряд. Наша преданность абсолютна. Все или ничего.

Мой язык меня не слушался, а сознание туманилось от его близости.

– Технически моногамия же про отношения один на один…

Харон прижался губами к моим губам.

– Тихо, Алексис.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но он тут же сунул внутрь свой язык.

Его вкус пьянил сильнее амброзии и сбивал с ног гораздо быстрее.

– Хватит… Потом этим займетесь, – грубо прервал нас Август. – Не устраивайте сцену.

Харон слегка развернул меня и толкнул бедром, прижимая меня спиной к Августу, а боком к колонне. Август издал гортанный звук и обхватил меня за бедра сзади.

Харон схватил мои волосы в кулак и рывком запрокинул голову.

Август резким движением потерся о мою задницу.

Я растаяла (тихий голос в моей голове задался вопросом, наблюдает ли за нами ба и есть ли в Спарте программа защиты свидетелей).

Август наклонился и поцеловал чувствительную кожу под моим ухом. Его голос понизился на октаву.

– Если не прекратишь ее целовать и прижимать ко мне, то я сорвусь и убью всех находящихся в комнате за то, что они смотрели. А потом трахну ее прямо на полу.

Харон замер и, прерывисто дыша, отстранился.

Он отступил, бормоча проклятия, его льдисто-голубые глаза тлели от жара.

Август в последний раз потерся о мои бедра и отпустил.

Мы все тяжело дышали.

Август снова прохрипел и провел руками по волосам, растрепав длинные двухцветные пряди.

– Это было не смешно, – сказала я. Судя по ощущениям, губы опухли от агрессивного поцелуя Харона, а шею покалывало от прикосновения губ Августа.

Бездонные черные глаза посерьезнели.

– О чем ты? – спросил он хриплым голосом.

Я потерла затылок.

– О том, что убьешь всех, а потом… – Я замолчала, не в силах закончить фразу. Незаметно сжала бедра.

– Трахнет тебя? – промурлыкал Харон, провел большим пальцем по своим губам и шумно сглотнул, пожирая меня взглядом.

– Да, именно.

Август нахмурился.

– Почему ты решила, что я шутил? – Он сжал за спиной дрожащие руки, а на виске у него запульсировала вена. Он выглядел подавленным.

Я натянуто рассмеялась:

– Ха-ха, очень смешно.

– Я не шутил, – тихо ответил Август, и от его спокойного тона становилось гораздо тревожнее, чем от крика. – Я не бросаюсь словами.

Он шагнул ко мне.

Я утонула в запахе озона.

Кто-то тронул меня за плечо, и я отвернулась от своих мужей. Голова кружилась, но амброзия была ни при чем.

Прямо в лицо мигали ослепительные вспышки.

Щелк. Щелк. Щелк.

Пушистик-младший заскулил от беспокойства, и я инстинктивно опустилась на колени, обняла его морду и гневно посмотрела на двух репортеров.

– Геркулес, что с вашим покровителем? – крикнул один из них.

Я вздрогнула от резкого звона в ухе.

– Он в порядке, – кинулась защищать его я. Меня злило отвращение, с которым они смотрели на него. Да как они посмели?!

Харон с Августом загородили нас своими телами.

– Не смейте разговаривать с нашей женой, – угрожающим голосом приказал Август. – Уходите. Сейчас же.

– Или мы вас заставим.

Харон накинул на голову капюшон.

Репортеры отступили, но вспышки не прекращались ни на секунду.

– А вы знали, что запись, как вы отрезаете себе ухо и отдаете его Геркулес, пользуется огромной популярностью у людей? – дерзко спросил один из них. – Вы не боитесь, что люди начнут считать нас варварами из-за вашего… радикального поступка?

Харон сжал челюсти.

– Нет. Мне срать, что они думают. Я и не такое сделаю ради жены… Никаких ограничений.

Репортеры отступили еще на шаг. Замигали вспышки фотоаппаратов.

– Вы хотите сделать заявление? – спросил другой.

– Да, – холодно ответил Харон. – Я отрежу голову и отдам ее Алексис, если она того захочет. И я отрежу ваши головы, если она попросит. – Он мрачно усмехнулся.

Репортеры заметно побледнели, но камеры не опускали.

– Вы имеете какое-то отношение к побегу Медузы? Все же она ваша сестра, – не поддавшись на запугивание, язвительно спросила женщина-репортер. – Ходят слухи, что вы помогли ей выбраться из подземного мира и теперь укрываете ее…

– Это ложь, – перебил Август, расправив плечи. – Вы должны понимать, насколько… опасными могут быть слухи.

Харон хрустнул костяшками.

– Мы закончили, – сказала одна из репортеров, смерив их гневным взглядом.

Они повернули камеры к столу Олимпийцев.

Я вздохнула с облегчением, все еще стоя на коленях рядом со своим покровителем.

Спарта меня утомляла. Какие же все враждебные.

Август протянул мне руку.

Я вложила свою ладонь в его, и по нашей брачной связи пробежал разряд.

Мы дружно охнули.

Он замер и какое-то время смотрел на меня, поглаживая мою ладонь своими мозолистыми теплыми пальцами.

Потом Август рывком поставил меня на ноги.

– Э-э… ого, – красноречиво сказала я.

Выражения их лиц не изменились.

Если когда-нибудь захотите превратить и без того неловкую ситуацию в еще более неприятную, я к вашим услугам.

Я потянулась через Харона за еще одной рюмкой, которая стояла на подносе. Он положил ладонь мне на поясницу, и моя кожа покрылась мурашками. Я выпила еще амброзии.

Жидкость вновь приятно обожгла мне горло, и я застонала от удовольствия.

Август тихо выругался, и я с недоумением посмотрела на него; его глаза пылали, челюсть напряглась.

А он чего такой нервный?

Харон рукой направил меня в сторону столика, и мы втроем скользнули внутрь. Они сели по обе стороны от меня и положили руки мне на бедра.

Мы тонули в тенях.

Харон медленно приподнял ткань моей тоги, выписывая круги на внутренней стороне правого бедра. Мое дыхание участилось от чувственного прикосновения. Август же плотно сжимал верхнюю часть моего левого бедра, впиваясь ногтями в кожу.

Их тепло было столь ошеломительным, что мои мысли затуманились.

Амброзия мешала думать.

Это было приятно.

Август поднимался все выше, пока его пальцы не замерли в опасной близости от ткани, скрывавшей основание моих бедер. Они гладили меня так, словно играли на музыкальном инструменте, их руки соприкасались.

Август нежно поцеловал меня в висок, а затем со стоном отстранился, будто обжегся.

Пальцы с татуировкой костей грубо обхватили мой подбородок, Харон притянул меня ближе к себе.

– Ты играешь с огнем, carissima, – прошептал он хриплым голосом.

Амброзия плескалась у меня в желудке, распаляя жар до предела. Меня лихорадило.

Если я все равно умру в состязании, то можно и пожить немного.

Звучала музыка.

Воздух в комнате гудел от напряжения.

Мы спрятались в тенях, где никто не мог нас разглядеть.

Меня осенила ужасная, блестящая, разрушительная идея.

– Я хочу, чтобы вы оба меня трахнули, – красноречиво выпалила я.

Длинные ресницы Харона затрепетали, а скулы будто стали острее. Его пальцы сильнее сжали мне подбородок.

– Не понял. – Август выпрямился, его зрачки расширились, он пристально вглядывался в мое лицо в поисках ответов. – Что ты… только что сказала?

– Трахни меня, – повторила я громким уверенным голосом, на который способен только пьяница.

Харон до боли сжал мой подбородок.

– Почему?

Моя жизнь в неминуемой опасности, и я возбуждена.

Вряд ли правдивый ответ пришелся бы им по душе, поэтому я остановилась на непринужденном:

– Почему бы и нет.

Харон вгляделся в мое лицо, и в его взгляде мелькнуло разочарование.

– Нет.

Он отпустил мой подбородок.

Я чуть не упала.

Август тщательно изучал мое тело.

Ого. Все кружилось.

– Почему нет? – хихикнула я и прикрыла лицо ладонями в ответ на гневные взгляды обоих мужчин.

– Ты не готова, – отрезал Харон таким тоном, будто подразумевал не только секс.

Август прижался ко мне и потерся колкой щетиной о мое лицо.

– А еще мы не будем заниматься с тобой любовью, пока ты не протрезвеешь.

– Э-э… Я сказала: «Трахни».

Я подмигнула.

Никто из них не улыбнулся шутке.

Сложная публика.

Рука Августа задержалась на моем бедре, пальцами приближаясь к моему лону. Он посылал противоречивые сигналы.

Харон наклонился ближе.

– Когда протрезвеешь, мы тебя так задоминируем… что ты даже имени своего не вспомнишь.

– Сколько слов. – Я щелкнула языком. – А на деле ничего.

Харон улыбнулся, сверкнув зубами.

– Не волнуйся, дорогая. Я буду наказывать тебя. Часами.

Комната начала кружиться, и я схватилась за край стола, чтобы удержаться равновесие.

– Бла-бла-бла. Карен вечно дает обещания, которые не может выполнить.

Он пробормотал что-то о садомазохизме и бондаже.

Скука.

Я залезла в карман и вытащила калькулятор, щелкнула боковой кнопкой.

– Дорогой дневник, – прошептала я в прибор, – Карен говорит странные, пошлые вещи, но отказывается заниматься со мной сексом. Я думаю, он извращенец. А еще мне нужно найти Спартанца, который готов…

Харон вырвал калькулятор у меня из рук.

– Дорогой дневник, если Алексис прикоснется к другому мужчине, я его выпотрошу у нее на глазах и…

Я отобрала прибор обратно.

– Дорогой дневник, тогда я найду Спартанку, с которой смогу заняться сексом. А еще я думаю…

– Дорогой дневник, – крикнул Харон в микрофон калькулятора, пытаясь вырвать его у меня из рук. – Если Алексис прикоснется к кому-либо, кроме нас с Августом, я убью…

– Дорогой дневник, не слушай этого мерзавца! Это не его дневник…

– Дорогой дневник, теперь мой. Я его изымаю, потому что Алексис – самая раздражающая и упрямая женщина, которую я когда-либо…

Август выхватил калькулятор.

– Прекращайте. Оба.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но мимо шел мужчина-сирена с подносом и, притормозив рядом с нами, звонко поставил рюмки на стол.

– Спасибо, зефирка, – сказала я ему, а затем осушила еще одну рюмку амброзии.

Сирена поспешил уйти, с беспокойством поглядывая на меня.

– Осторожнее. Не пей слишком много, – предупредил Август.

Я пошевелила пальцами в воздухе.

– Это удочки.

Август прижал тыльную сторону ладони к моему лбу, будто пытался убедиться, нет ли у меня температуры.

– Я удильщик. – Я оттолкнула его руку. – Я привлекла вас обоих своим светом. Моя кровь… она жаждет отравить вас и… я мерзкая.

– Заткнись, черт возьми, – выпалил Харон.

Август ударил его по руке, неотрывно глядя на меня, склонив голову.

– У тебя что, какое-то… нездоровое увлечение водным миром? Кажется, в прошлый раз во время Горнила ты говорила о… ките или о чем-то столь же нелепом.

Я насмешливо фыркнула.

– В следующий раз, когда меня осенит личным откровением, я не буду вам о нем рассказывать.

– Слава Кроносу, – пробормотал Харон.

– Заткнись, Карен, – отозвалась я.

– Алексис, если ты еще хоть раз назовешь меня «Карен»… – Он уставился на меня пугающе пристальным взглядом, черты лица цвета алебастра казались высеченными изо льда. – Я метну в тебя этот стол.

Повисла долгая пауза.

– Конечно… Карен.

У него дернулся глаз, как при давлении из-за аневризмы, а я ждала, когда же он выполнит свое обещание.

Я усмехнулась.

– Я знала, что ты этого не сделаешь.

Он схватился за край стола и медленно приподнял его.

Август перегнулся через меня и треснул Харона ладонью по плечу.

– Возьми себя в руки. Что ты творишь, черт возьми?

Харон попытался его оттолкнуть, и они начали бороться.

Я шлепала по ним руками (ура, мы деремся).

– Гипотетически… – начала я среди хаоса. – Если бы я решила продать свою почку, то сколько бы ты за нее дал?

Они перестали драться и повернулись ко мне.

Я продолжала их бить (как же весело).

– В последний раз тебе говорю, ты не будешь продавать свои органы! – Харон ударил кулаком по столу, опрокидывая пустые рюмки. – Ты вообще нормальная, Алексис?

У меня челюсть отвисла от его наглости.

– Хей! Я просто хочу немного финансовой независимости посреди апокалипсиса.

– На тебе ожерелье стоимостью в триста миллионов долларов. – Харон указал на мою шею. – Ты уже финансово независима.

– Хорошо, – спокойно сказала я. – Я продам тебе ожерелье и палец на ноге. Сколько дашь? Предложение ограничено.

Лицо Харона покраснело, а я ждала, вздернув брови.

– Сделки не будет, – пробормотал он, а затем прошептал: – Очевидно.

– И вот так ты ведешь бизнес? – спросила я. – Видимо, к полному разорению.

Август рассмеялся, но прикрыл рот рукой, стоило Харону бросить на него убийственный взгляд.

Он не разговаривал с нами до конца вечера.

Никс была права.

Мужчин должно быть видно, но не слышно.

Мне понравилось его молчание.