Поко обхватил мою голову и успокаивающе мурлыкал, а я наслаждался его теплом. Я так соскучился по нему, что мне было больно вспоминать о нашей недавней разлуке.
Бра горели тусклым светом, от которого по древним камням Колизея плясали тени.
Уже несколько часов мы лежали запертые в комнате все вместе на одной кровати.
Алексис плотно прижималась к моей спине, она дышала часто и поверхностно. Она щелкала кнопками калькулятора, от экрана которого исходил зеленоватый свет, и бормотала что-то о статистически маловероятных событиях.
Харон бормотал и ворочался во сне.
Мы лежали по обе стороны от нее, почти падая со слишком маленького матраса.
То, что должно было стать блаженством, обернулось мучением.
Я сходил с ума от желания обнять ее и прижать к себе.
Мне хотелось прикоснуться к ней, поцеловать, приласкать.
Но еще я хотел проявить к ней уважение: она думала, что между нами было лишь физическое влечение, и мне нужно было доказать ей обратное. Она могла разорвать нашу клятву своим даром, могла остаться в комнате с Патро и Ахиллесом, но раз за разом она выбирала нас.
Ни в коем случае нельзя было рушить едва зародившееся между нами доверие слишком агрессивным сексуальным поведением.
Мне стоило скрыть физические наклонности своей натуры.
Пока что.
Харон пробормотал ругательство и ударил кулаком в подушку, а Алексис принялась быстрее щелкать клавишами калькулятора.
Ее ожидали три раунда на арене и двенадцать гребаных подвигов. История Харона повторялась, только каким-то образом стало еще хуже.
Никто из нас не мог уснуть.
Пушистик-младший мучительно заскулил и пнул кровать во сне – моя голова дернулась, стальная рама кровати ударилась о каменную стену. Это продолжалось последние несколько часов.
Алексис напряглась, сосредоточившись на калькуляторе.
С ее покровителем было что-то категорически не так, но пока мы ничем не могли ему помочь. По крайней мере, он отдыхал.
Поко заверещал и принялся жевать мои волосы.
Вдобавок к неминуемой опасности, которая подстерегала мою жену, ее еще и раздели на глазах у всей Спарты. От меня не укрылось, как жадно главы Олимпийских Домов пялились на ее тело, и не только они.
По всему Колизею люди присвистывали и кричали непристойности.
Я запомнил лицо мужчины-сирены с первого ряда трибун, который прокричал: «Сядь мне на лицо, Angela Romae».
Он умрет от моей руки. Скоро. Ужасной смертью.
Чтобы успокоиться, я мысленно составил список всех, кого нужно будет убить.
Первым был Аякс.
Он осмелился прикоснуться к моей жене у меня на глазах.
Не сломай Харон ему шею, и я сделал бы что-то пострашнее.
Я глубоко вздохнул.
Мы должны были играть по правилам федерации.
Великая война закончилась благодаря «мирному соглашению», но все знали, что на самом деле она продолжалась. Олимпийцы и Хтоники по-прежнему сражались, как и с самого начала существования Спарты.
Борьба за власть никогда не заканчивалась.
Нам нужно было лишь продержаться дольше Олимпийцев. Спарта была огромной шахматной доской с боевыми фигурами: нужно было играть вдолгую и разрабатывать стратегию под постоянным обстрелом.
Усы Поко пощекотали мою щеку.
Алексис прочистила горло.
– Я сделала кое-что… – Она замолчала.
Харон перестал ругаться себе под нос.
От боли в ее голосе мое сердце сжалось.
Мне хотелось повернуться, посмотреть на нее, обнять, но на этой идиотской кровати не хватало места.
Еще и от мягкого тембра ее голоса кровь приливала к некоторым частям тела. От мысли о том, что она послушно стоит на коленях передо мной, перехватывало дыхание. Ее покорность была прекрасна.
Я мучился каждую секунду, что проводил рядом с ней.
Пушистик-младший заскулил, и кровать снова врезалась в стену.
– Недавно… – Алексис заерзала между нами. – Я сделала выбор… опасный… Вы оба… разозлитесь на меня.
Наступила долгая пауза.
Она громко сглотнула.
– Я прощаю тебя, – одновременно ответили мы с Хароном.
– Нет, вы не понимаете, – взволнованно продолжила Алексис. – Это плохо… очень плохо. Последствия коснутся всей Спарты и…
– Нет, принцесса, – перебил ее Харон. – Это ты не понимаешь. Нам плевать, даже если ты устроила кровавую бойню. Мы прощаем тебя… Ты наша жена.
– Мы всегда на твоей стороне, – согласился я.
Алексис завозилась, плотнее прижимаясь ко мне.
– Не врите. Пожалуйста… Вы оба меня возненавидите, – сказала она.
– Ни за что, – уверенно ответил я.
– Carissima, – резко рассмеялся Харон. – Мы на тебе помешались, черт подери. На самом деле я всеми силами сдерживаюсь, чтобы тебя не растерзать прямо сейчас. Хватит нести чушь и ложись спать. Тебе нужно отдохнуть.
Алексис озадаченно выпалила:
– Ты действительно хочешь растерзать меня… прямо сейчас? Ты не нервничаешь? К завтрашнему дню мы должны быть в идеальной форме и…
– О, я всегда в идеальной форме, – отмахнулся Харон.
Наступила долгая пауза.
– Дурак. – Алексис треснула его калькулятором.
– Для тебя я буду кем угодно. Называй меня как хочешь, carissima.
– Может, мы все-таки сосредоточимся на смертельной схватке, которая нам предстоит? – спросила Алексис.
Мы с Хароном замерли.
– Не… – тихо начал я, не в силах выразить словами охватившее меня отчаяние.
– Никто не умрет, – прорычал Харон. – Ты меня поняла, Алексис? Мы скорее пойдем войной на Олимпийцев, чем дадим им тебя убить.
Алексис недоверчиво фыркнула, будто не верила нашим словам.
– Ой, ну хватит.
– Мы не шутим, – сказал я.
Мы трое тяжело дышали в темноте и молчали.
– Нет ничего важнее твоей жизни, – наконец заговорил Харон, чтобы разрядить нарастающее напряжение. – Больше нас ни черта́ не волнует. Так что ХВАТИТ говорить о других проблемах… Нас заботит исключительно твоя безопасность, черт подери.
– Именно, – согласился я.
Алексис тяжело дышала, будто задыхалась.
В этом и была наша проблема: мы не умели любить нежно. Пока Алексис пыталась прийти в себя, я продолжил составлять мысленный список всех, кого мне нужно будет убить, и представлял, каким мучительным способом оборву жизнь Аякса.
– Хватит накручивать себя, – сказал Харон. – Тебе нужно отдохнуть и сосредоточиться. Сражения начнутся завтра. Даже если бы ты вырезала подчистую всю деревню, мы бы все равно встали на твою сторону. Каждый. Раз.
– Ты и правда сумасшедший, – прошептала она.
Харон щелкнул языком.
– Ты только сейчас это поняла?
– Лично мне… никогда не нравились сельские жители, – сказал я.
Алексис снова расслабилась и завозилась на кровати, пытаясь удобнее уложить подушку.
– Спи, – приказал Харон.
– Сам спи.
– Я не могу, – ответил Харон, стиснув зубы. – У меня бессонница.
– Что ж, Карен, я тоже не могу уснуть, – дразнила его Алексис. – Похоже, мы оба в заднице.
Матрас закачался, стоило Харону повернуться к ней.
– Я заметил, что ты начала ругаться. Мне это нравится, но… почему? – спросил он задумчивым тоном.
Алексис замерла.
– Я пробую новое… Борюсь со старыми демонами.
– Погоди… – Харон напрягся. – Разве ты не заикалась раньше? И когда это прекратилось?
– Ого, – сказала Алексис. – Какой ты у нас наблюдательный.
– Когда оно прекратилось? – настаивал Харон.
Я прижался ближе к ней, потому что мне тоже стало интересно.
– Когда вы перестали казаться мне угрозой.
– И… когда это произошло? – тихо спросил я.
– Когда ты выпил мою кровь, чтобы разорвать клятву… Когда Харон отрезал себе ухо и отдал его мне.
Повисла долгая тишина.
– О, принцесса, – злорадно промурлыкал Харон. – Я могу дать тебе гораздо больше.
Бух.
Раздался громкий вскрик.
– Псих, – фыркнула Алексис.
Я перевернулся на спину, потому что на кровати вдруг освободилось много места. На полу застонал Харон.
Алексис его столкнула.
Она посмотрела на меня, и ее губы изогнулись в легкой улыбке.
Я затаил дыхание: такая свирепая, умная, восхитительная.
Ее разноцветные глаза пытливо изучали мое лицо.
– Знаешь, совсем необязательно составлять список жертв, – тихо заметила она. – Аякса уже наказали.
Я насмешливо фыркнул.
– Нет, не наказали.
Она покачала головой, словно я был безнадежен.
Ворча, Харон поднялся с пола и снова лег к ней под спину.
Она подвинулась, освобождая ему место, и выцветший край слишком маленькой пижамы, которую оставили Олимпийцы, задрался, оголяя ее ребра.
На ее бронзовой коже белел идеальный круглый шрам.
Я не сразу понял, что именно увидел, а когда сообразил, в ушах зашумело и поле зрения сузилось до круглого следа – ожога от сигареты – на теле моей жены.
Таких случайностей не бывает.
Словно обухом ударенный, я потянулся к ней.
– Алексис. – Я провел большим пальцем по рубцу, жалея, что не могу стереть стоявшую за ним историю. – Что… случилось?
Харон сел и посмотрел на место, которое я гладил.
Его взгляд ожесточился, стоило ему прийти к тому же выводу, что сделал я. Он дрожащими пальцами нежно сдвинул локоны с ее лба.
Алексис точно поняла, о чем я спрашивал, потому что сразу напряглась.
Она медленно поправила пижаму, пряча живот и отвратительный шрам, но не отстранилась от нас.
Несколько долгих секунд спустя она наконец прошептала:
– Я не могу об этом говорить. Пока.
У меня сердце занялось от тревоги, прозвучавшей в ее голосе.
Внезапно я обрадовался, что еще не убил того ублюдка, который ее воспитывал, того самого, кто в данный момент гнил в подземелье нашей виллы. Если он виноват в ее ожогах, то он испытает страдания, с которыми человек никогда раньше не сталкивался.
Усилием воли я спокойно кивнул, потому что боялся: если открою рот, точно потребую рассказать, что именно произошло и когда. Я не стал орать во всю мощь легких и молча раскрыл ей объятья.
Алексис прижалась ко мне, и я положил подбородок ей на макушку.
Она тяжело вздохнула, и я три раза подряд сжал ее в объятьях, выражая слова, которые пока не был готов произнести вслух.
Харон остался сидеть, прислонившись к изголовью кровати, с застывшим на лице хмурым выражением. На его шее выступили синие вены, он стиснул челюсти, рукой нежно поглаживая волосы Алексис, лишь бы она не заметила, что ему едва удавалось сохранять спокойствие.
Наши взгляды встретились, и мы какое-то время смотрели друг на друга.
Я кивнул ему, а Алексис снова вздохнула, удобнее устраиваясь в моих объятьях и прижимаясь еще плотнее.
Мы с Хароном были на одной волне.
Кровь прольется, а месть за все зло, причиненное нашей жене, обязательно свершится. Когда-нибудь. А пока мне было достаточно просто держать ее в объятиях.
Заснуть я смог, только когда успокоился достаточно, чтобы сдаться тьме. Мои глаза закрылись, и в голове мелькнула одна-единственная мысль: «Как она узнала, что я составлял мысленный список людей, которых нужно убить?»