Федор Достоевский однажды сказал: «Главное, самому себе не лгите»[4].
Знал ли он, каково переживать подобное?
Да нет, конечно.
Лишь сам Кронос мог понять ужас, разрывавший мою душу.
Посреди разбитой городской улицы крылатые Титаны – с каких это пор? – прошли мимо меня, а человек, завладевший моей душой, лежал у моих ног, поломанный, залитый кровью, с неестественно вывернутой шеей.
На секунду я отвел взгляд от Патро.
Алексис, девушка, которую мы должны были защищать, смотрела на меня с тяжелым принятием, достойным самого Сизифа.
В ее двухцветных глазах не было надежды, только смирение.
Моя психика разваливалась на куски.
Я повернулся к Патро, не в силах отвести взгляд от его поломанного тела.
Кожа маски яростно натирала мне челюсть – я пытался открыть рот и закричать. Челюсть хрустела от напряжения, но материал не поддавался. Я мог есть и курить в этой чертовой маске, но она была слишком тесной, чтобы высвободить силы. Используй я дар, подаренный мне Кроносом, и с Титанами было бы покончено. Легко.
Но федерация меня сковала.
Они обрекли меня на муку.
Никогда и ни о чем я не сожалел больше, чем о том дне, когда дал спартанскую клятву никогда не снимать маску. Клятвы, как и узы с животным-покровителем, заключались навечно.
Я бы предпочел сидеть за решеткой в подземном царстве до конца своих дней, чем пережить эту муку.
Минуты истекали кровью.
Времени не осталось.
Грудь Патро застыла неподвижно.
Спартанцы способны выжить даже после критических ранений, но несокрушимыми мы не были. Если окажется поврежден его спинной мозг, проколоты легкие, а внутреннее кровотечение не остановится, он может впасть в вечную кому.
Если погибнет Патро, то и я тоже, потому что я отказываюсь жить в мире, в котором его нет.
Лишь ради него я просыпался по утрам и дышал. Он был единственным источником радости в этой жалкой пустыне, прозванной цивилизацией. Он был моим бьющимся сердцем.
Казалось, само время замедлилось.
Оба Титана замерли.
Локоны Алексис обрамляли ее лицо неподвижными волнами.
Падающие кирпичи зависли в воздухе над телом Патро.
Все в мире стекалось к этому моменту, а мои мысли бешено метались в голове.
Патро помешался на идее заполучить Алексис, девушку, стоявшую посреди улицы и оказавшуюся в смертельной опасности. Она жила с нами несколько месяцев – она подходила нам – она не мешала нашей одержимости, нашей преданности друг другу. Он думал, что она сможет стать для нас чем-то большим, и ему просто хотелось, чтобы наша история встретила счастливый конец, который Спарта не хотела нам дать.
Но Август и Харон оставались непреклонны.
И они завладели ею первыми.
Теперь Патро снова мучили кошмары. Он разваливался на части, а я не мог ему помочь. Я не мог дать ему то, чего он хотел, – ее.
В итоге нарастало уже мое собственное безумие.
Темные собственнические наклонности бились в моей душе. Мне становилось все труднее сдерживать свои порывы: запереть Патро и уберечь его от всякого зла.
Страсть – собственническая ярость Дома Ареса – кипела во мне днем и ночью. Я пытался скрыть эти чувства, но они не желали отпускать меня.
Для меня оставалось загадкой, как Августу удавалось сохранять эту маску спокойствия. В глазах окружающих он был невозмутимым стоиком.
Я до сих пор помнил, как Август рыдал, как слюна капала с его губ, слезы ручьями текли по щекам, он кричал от боли, когда Арес рассек ему лицо отравленным клинком Вулкана, который был выкован, чтобы оставлять шрамы на телах бессмертных.
Взрослея, Август не мог скрывать свое безумие.
Я был создан в его тени и следовал его примеру.
Но в какой-то момент Август начал скрывать свое неистовство, а я свое сдерживать разучился.
И вот мне нужно было принять решение. Патро хотел бы, чтобы я помог Алексис, он был убежден, что она наше спасение. Она была мне небезразлична, правда.
Не лги себе.
Мои чувства к Патро были непостижимы.
Может быть, в будущем я смогу научиться заботиться и об Алексис, но не сейчас.
Выбора не было. Не было, если я хотел оставаться честен перед собой.
Титаны закричали, разворачивая головы. Все снова пришло в движение.
Я бросился к Патро, упал перед ним на колени, чтобы защитить, и начал стрелять в Титанов.
Ты теряешь время. Хватит притворяться.
Я с отвращением бросил оружие.
Как можно осторожнее я поднял поломанное тело Патро.
Алексис убегала, оглядываясь через плечо.
Я ожидал слез, взгляда, осуждающего за предательство.
Но ее лицо было бесстрастным.
Видеть принятие на ее лице было мучительнее, чем я мог себе представить. Она поняла. Она разглядела мою разрушенную душу лучше, чем я сам.
Она бежала со всех ног, спасая свою жизнь. Брошенная наставниками, которые должны были защитить ее. Но она сильная. С ней все будет хорошо.
Ты лжешь самому себе.
Это была чистая ложь.
Domus.
Моя сила была столь велика, что я мог телепортироваться, не произнося слова вслух.
Рим сменился стерильными белыми стенами и медицинским оборудованием со спартанским символом исцеления – жезл с крыльями – посох Асклепия.
Я аккуратно уложил Патро на каталку.
Только что Алексис узнала самую жестокую правду на свете.
У агонии было второе имя – Хтоник.
Мы либо оставались самыми одинокими людьми на планете, либо любили всей душой, до одержимости.
Абсолютная преданность или ничего.
Среднего не дано.
Достоевский ошибался: страдал не лжец, а человек, который принял правду. Никто другой не мог познать равносильного проклятия.
Олимпийские врачи столпились вокруг Патро, а я упал на колени рядом с его больничной койкой.
Склонив голову. Сложив ладони вместе. Заливая слезами маску, я молил Кроноса спасти жизнь человека, который владел моей душой.
И женщину, которую я бросил.