Вызов от 13 апреля 13:56 на потасовку в кафе на пересечении улиц Моховой и Пестеля. Недовольный обслуживанием посетитель сначала пререкался с официанткой, затем ударил ее. Предположительно ножом. Увидев на месте официантки кучку серого пепла, нападавший скрылся, но позднее был задержан полицией.

На место происшествия высланы оперативная тройка от НИИ ГИИС и специалист по работе с памятью (для пресечения распространения нежелательных слухов).

Сама молодая официантка находится на проверке как не состоящая в учетных списках Института Потусторонняя. Двадцатилетняя Алина Дмитриева, уроженка Ленинграда Санкт-Петербурга, подняла шум, цитата: «Я войну пережила в этом городе и даже во время блокады такого не видела».

Пожалуй, не стоит напоминать, что каждый случай Возрождения рассматривается НИИ ГИИС в индивидуальном порядке и при существенном нарушении «Кодекса правил по контакту с верхним миром и обычными гражданами» может повлечь за собой безвременную примордиализацию пострадавшего нарушителя.

Василий

Стоять без движения в центре моста оказалось не лучшей идеей: разгулявшийся над Невой влажный ветер пробирался под куртку, узкий тротуар заставлял прохожих едва ли не сталкиваться плечами, машины подскакивали на стыке разводных пролетов. Асфальт под ногами ходил ходуном и еле слышно гудел.

– Которую из них разбирать? – с трудом попадая зубом на зуб от холода, спросил я у Ярослава. Тот промолчал, не отрываясь от созерцания витой решетки моста.

Вот уже почти час мы бродили по обеим сторонам Благовещенского моста, надолго останавливаясь перед каждой секцией ограждения.

Тут действительно было на что посмотреть: в центре композиции расцветали кудрявые водоросли и заплетали рыбьи хвосты удивительные морские лошади – гиппокампы – с мохнатыми щетками на передних копытах. Оба существа придерживали копытами гребешковую раковину, из которой торчал острый трезубец морского царя. Того самого Нептуна. Или Посейдона – кому какая мифология ближе.

Проблема крылась в другом: все секции всех восьми пролетов моста по обеим сторонам в точности повторяли друг друга. И понять, где здесь притаился Ключ-от-каждой-двери, спрятанный Кшесинской и Николаем Вторым, представлялось задачей не то что «со звездочкой», скорее олимпиадной. Или вовсе неразрешимой…

Я допил остатки молочно-кофейной взвеси из стакана. Напиток не грел, хотя на вкус отдавал приятной жгучей сладостью корицы. Мусорки поблизости не обнаружилось, поэтому пришлось спрятать скомканный стакан в карман, и, чтобы отвлечься, принялся мысленно перебирать все факты, которые знал про Благовещенский мост.

Например, к удивлению многих туристов, именно Благовещенский – а вовсе не Дворцовый! – стал первым каменным мостом в Петербурге. До него существовали только наплавные, которые то и дело по весне сносило мощными сходами льда.

Еще, но это совсем легенды, поговаривали, будто тогдашний император Николай Первый пообещал инженеру, проектировавшему мост, повышение в чине за каждый пролет. Оттого и заканчивал строительство он уже будучи в звании генерал-майора.

И в конце концов, именно около этого моста, тогда еще звавшегося Николаевским, стоял знаменитый крейсер «Аврора», пушечный выстрел с которого стал сигналом к штурму Зимнего дворца в 1917 году.

Быть может, Кшесинская и Николай Второй решили посмеяться, спрятав ключи на мосту, первым встретившем крах империи?

Впрочем, на этом знания мои заканчивались. Ровно как и догадки, что делать дальше.

– Ярик, – снова позвал я.

Он даже не обернулся:

– Погоди. Не отвлекай. Я думаю. Должна же быть какая-то подсказка. Почему именно трезубец? Пока наслаждайся видом.

Я усмехнулся. Проскальзывало в Ярославе что-то от капризного мальчика, Маленького Принца, горящего от желания в одиночку спасти всю свою Планету.

Достоинство таких людей в том, что они никогда не сдаются. Идут до конца.

Недостаток, впрочем, заключается в том же…

Я потоптался на месте, попрыгал, пытаясь согреться.

Мы стояли около приземистого круглого павильона. Золотые крупные буквы под козырьком сообщали: «МОСТ ИМЕНИ ЛЕЙТЕНАНТА ШМИДТА». Старое название. Если быть внимательным, то по всему городу можно найти отголоски разных эпох, спорящие друг с другом, пререкающиеся, но неизменно являющиеся частью единого целого… живого организма? Наследия такой нестандартной, такой причудливо сплетенной ткани истории.

Я прикрыл глаза и прислонился к павильону затылком, впитывая ветер кожей и ресницами, чувствуя его прикосновения на щеках. Ведь это мой город. Я всегда любил его сотни голосов и жизней, отданных тротуару и плитке, витым завитушкам, колоннам и крышам, подвалам, чердакам и фонарным столбам.

Как там сказал Гусев? «Это место, этот город – особенные. Здесь события ложатся друг на друга, как слои краски. Этому городу нужны Хранители для его историй».

Значит, надо почувствовать. Если не понять, то хотя бы ощутить неким внутренним чутьем…

Я прислушивался, внимая самым тихим отголоскам, но не услышал ничего, кроме обычного будничного гвалта, шороха колес, шума воды далеко под ногами, дребезжания велосипедного звонка проехавшего курьера с сумкой за спиной. И еще редкого, шелестящего, как далекое хлопанье крыльев, звука. Только тверже, суше и слабее.

Я распахнул глаза. Как и позавчера, на улице Лунных кошек, взгляд упал на самый очевидный предмет, который я почему-то не заметил раньше. Тогда это была дверь со светящейся неоновой вывеской над входом. А здесь… Большой плакат, стилизованный под театральную афишу девятнадцатого века, прилепили к павильону прямо поверх мемориальной доски. Она гласила:

«1905–1917. В память русского морского офицера Петра Петровича Шмидта, принявшего командование восставшим против царского самодержавия крейсером „Очаков“ в ноябре 1905 года в Севастополе и казненного…»

Далее текст прерывался, и по свежему глянцевому листу тянулись строгие, с твердыми засечками, буквы:

«Экспериментальный театр Вольдемара Темникова приглашает всех желающих посетить новое иммерсивное шоу „КЛЮЧИ ОТ БЕЗВРЕМЕНЬЯ“ в честь всеобщего Дня смеха. Представление пройдет на Дворцовой площади 29 марта 2024 года. Начало в 17:00. Открытая сцена возле Александровской колонны».

Кислотные фиолетовый и зеленый цвета абстракции на фоне букв смотрелись рядом со старославянскими «веди» и твердыми знаками на концах слов так же дико, как смотрелись бы зефирные розочки посреди блюда с обглоданными рыбьими костями.

Я похлопал Ярика по плечу. Тот обернулся. Я заметил, что в руках он держал связку квартирных ключей. Самым большим, на длинной ножке, Ярик простукивал перила, явно пытаясь узнать, есть ли где-то внутри литых элементов пустые полости.

Почти что как искать легендарную золотую заклепку на Большеохтинском мосту.[81] Однако занимался своим делом Ярик с глубокой сосредоточенностью.

Он порывисто выпрямился, зыркнул гневно, мол, если не помогаешь, так хоть не мешай.

Я указал ему на афишу:

– Смотри…

* * *

Ну и крюк мы сделали по городу! Не путь получился, а какой-то запутанный квест. Дорога на Турухтанные острова.[82]

Дворцовая площадь выглядела непривычно маленькой из-за скопившейся перед стенами Зимнего дворца толпы. Напротив ворот Эрмитажа стояла освещенная прожекторами передвижная концертная сцена, к которой постепенно все стягивалась и стягивалась публика. Человек триста, если не больше. Мы осторожно вклинились в сборище зрителей, стараясь затеряться среди незнакомцев и не привлекать внимания.

– Может, это ошибка? – с надеждой поинтересовался я.

Вместе с другими любителями зрелищ мы оказались примерно в центре расчерченной квадратами площади. С моего места открывался прекрасный обзор на пустующую пока сцену.

– Сейчас устроим им шоу ледовое. – Ярослав многообещающе хрустнул пальцами. Что-то недоброе мелькнуло в его лице, и я не стал уточнять.

Намерений Потустороннего я по-прежнему не понимал. Концерт… Одно дело – устроить маленькую вечеринку в клубе, чтобы прикрыть бытовым весельем обмен ключа на сестру Марго. А здесь… Не думал же Вольдемар, что мы в самом деле увидим афишу и придем? Ради чего? Устроить еще один допрос?

Название концерта непрерывно пульсировало в голове: «КЛЮЧИ ОТ БЕЗВРЕМЕНЬЯ… КЛЮЧИ ОТ БЕЗВРЕМЕНЬЯ…»

Ключ-от-каждой-двери…

«На прямой вопрос он не ответит. Зато хлебные крошки подсказок разбросает. Такова уж природа Потусторонних – их вечная жажда шоу», – вспомнил я слова Лёни, брошенные у цветочного.

Ярик сверился с часами на телефоне. Поднял глаза на меня:

– Ровно пять.

– Вовремя.

По волнению публики мы догадались, что шоу начинается. На сцене возникло движение.

Фигура в зеленом камзоле с раздвоенным «хвостом» возникла из ниоткуда и птицей вспорхнула на подмостки, подхватила микрофон с треноги и, разведя руки в стороны, сложилась пополам в театральном поклоне. Раздались аплодисменты.

Простояв так пару секунд, Вольдемар стремительно выпрямился. Взметнулась крылом узнаваемая рыжая шевелюра.

– Фух! Добр-рый вечер, да-а-амы и господа-а, – вкрадчиво, с бархатным придыханием, произнес он в микрофон. Эхо разнеслось над площадью. – Рад приветствовать вас этим чудесным весенним вечером.

Он перехватил микрофон и обвел рукой пространство. Я заметил издалека, что ладонь пересекает свежая марлевая повязка с едва заметным пятнышком крови.

– Как многим известно, меня зовут Вольдемар Темников, и сегодня я представляю вашему вниманию новое, так сказать, благотворительное шоу моего иммерсивного театра. Вечер пятницы – не время грустить! Верно?

Аплодисменты усилились. Я с удивлением обнаружил, что собравшаяся на площади публика знает Потустороннего. Знает и… любит его?

Вольдемар взмахнул рукой, и задняя темная часть сцены вспыхнула за его спиной фиолетово-зеленым светом прожекторов. Из динамиков хлынула бурным потоком музыка.

По Дворцовой прокатился рокот, земля задрожала. От мощности звука неприятно задрожало в животе. Низкий вибрирующий гул напоминал рев неизвестного чудовища, услышанный мной в подвалах общежития на улице Лунных кошек. В растерянности я обернулся на побледневшего Ярика. Тот не сводил с Потустороннего глаз. Взгляд казался замутненным, смотрящим внутрь.

Ярослав неслышно бормотал, пересчитывая понятные лишь одному ему вещи на пальцах.

– Пятнадцать секунд… затем десять… восемь… двадцать семь…

Я тронул его за плечо, но Ярик не отреагировал:

– Четырнадцать… двенадцать… пять!..

– Ярь! – позвал я.

Ярослав вздрогнул и очнулся:

– Я же сказал, что он еще о себе заявит! Времени нет. – Торопливо пошарив по карманам, Ярик вытащил телефон и принялся набирать чей-то номер. – Алло! Наших на площадь… Срочно, говорю! Тут триста человек и шестьсот тонн гранита, которые вот-вот…

Забыв обо мне, он стал продираться между зрителями к сцене.

– Куда?.. – запоздало всполошился я.

– Стой здесь! – крикнул он. – И не вздумай!..

– Не вздумать чего?

Впрочем, вопрос так и остался без ответа.

Шестьсот тонн гранита? Что стряслось? Почему срочно?

Не зная, что делать, я внимательно осмотрелся. Люди сгрудились кучками: случайные прохожие, парочки, семьи с детьми, стайки подростков. Над головами то и дело возникали поднятые повыше смартфоны в режиме видеозаписи.

– Прежде чем мы начнем представление, я расскажу вам одну историю. Обещаю, в конце будет весело. Все-таки первоапрельский концерт…

Толпа радостно загудела. Их одобрительные, похожие друг на друга голоса слились с подхватившей речь Вольдемара музыкой. Потусторонний отступил в тень кулис, и на темном фоне заднего экрана вспыхнула световая проекция, озарившая разукрашенную физиономию шоумена красными и бурыми всполохами.

Спереди ударил луч прожектора, и я увидел отброшенную на экран тень Потустороннего. Она изгибалась, ломалась и припадочно билась в круге света, точно фигура древнего шамана, танцующего над костром ритуальный танец.

– Полагаю, всем же известна легенда, как во времена, когда наш город только застраивался, на Васильевском появились несколько улиц, где жили одни аптекари? И среди них затесалось много алхимиков, которые быстро почувствовали: место, куда они пришли, не такое простое, как кажется. У него есть История. Впрочем, история в широком смысле и история, как кто-то нырнул лицом в лужу, – разные вещи. Я сейчас говорю о первом случае.

Среди зрителей послышались смешки. Вольдемар ощетинился довольной улыбкой:

– Однако чем больше ощущение значимости предмета, тем меньше он на самом имеет вес. Вот так вышло и с дражайшим Институтом алхимиков. В век расцвета науки и техники он урвал много прав и привилегий для осуществления своей деятельности. Забавный факт: именно тогда он пришел в упадок, переживая трудные времена. Потому что не все, что легко дается, можно так же легко удержать. Нынешний Хранитель с забавной фамилией Гусев слишком увлекся своим музеем: обзавелся внушительной коллекцией редкостей, отреставрировал многие почти канувшие на Изнанку раритеты, но забыл о самом главном… – Вольдемар выдержал драматическую паузу, поочередно глядя в глаза зрителям первых рядов. Его притворствующий, с интонациями профессионального рассказчика голос вернул меня в реальность. А других, казалось, наоборот, все больше погружал в подобие транса: – О сути вещей, которую он, к великому сожалению, совсем перестал искать. Поинтересуйтесь при случае про Летний сад. А между тем угроза, нависшая над городом, вполне реальна и продолжает зреть…

При упоминании Хранителей и Гусева у меня екнуло в груди. Не оставалось сомнений, что теперь шоу перестало быть просто представлением. Отвлекшись на Вольдемара, я совсем упустил из виду Ярослава. Не надо было зевать, но… Я задержался на этом «но» с безжалостным осознанием своей беспомощности.

Пока Потусторонний вещал, я тревожно озирался по сторонам и понять не мог, что не так, хотя определенно происходило странное. Не оформившаяся еще ни во что конкретное, опасность колким электричеством пульсировала в воздухе. И никто не замечал ее неумолимо нависшую над головами тень.

Но если я чувствую, значит, я способен ее разгадать?

«Думай, Вася, думай…»

От родившейся внутри концентрированной сосредоточенности заломило виски.

«Давай же! Что не так?..»

Я зажмурился… А когда распахнул глаза, увидел их.

Десятки манекенов в болтавшейся на них одежде стояли и держали за руки таких же кукольных детей. Гладкие пластиковые лица их все как одно были обращены к сцене. С мерным шорохом зубчатых колес шевелились внутри манекенов механические сердца. В остальном на площади царили безмолвие и мертвая неподвижность. Куклы впитывали слова Потустороннего, внимали им, как внемлют полководцу идущие в бой солдаты.

Только Вольдемар отнюдь не напоминал полководца. Придворный шут, напяливший шутовской же костюм, с глазами-буравчиками прожженного жулика, с уверенной самоподачей шулера, умело раскидывавшего на столе карты.

Какие карты?

Я снова поискал Ярослава и не увидел его в толпе.

– Вы наверняка слышали о них! – заверил Потусторонний. – Хотя бы мельком. Так называемые Хранители создали свой ненаглядный Институт, назвавшись историками и поделившись частичкой своего знания с простыми смертными. Впрочем, тоже не такими простыми, надо отдать им должное…

Вытянувшиеся по струнке манекены согласно закивали. Теперь же куклы с заводными механизмами вместо сердец напоминали верную до гроба паству, а Вольдемар – смазливый мерзавец Вольдемар – светил им со сцены сладкой пустой улыбкой палача.

– Рассеченный на слои город дает им пространство для манипуляций. От куска пирога не отказываются – за него грызутся насмерть. Ведь к кому, если не к ним, обращаются в случае особенных происшествий? Знания НИИ ГИИС так ценны. Хранители не захотят их потерять. Но, право, власть и жажда контроля кого угодно лишат рассудка… Вот только город должен остаться один! И это будет наш город!

Снова грянули аплодисменты. На этот раз странные: они походили на стук расписных деревянных ложек – немелодичный, дребезжащий, пугающий. Вольдемар подождал, пока зрительский восторг поутихнет, и продолжил:

– И мы кое-чему научились за пару веков, которые живем под гнетом этих псевдоисториков.

Вольдемар взмахнул широким рукавом. Куклы синхронно повернули головы, обращая взор на Александровскую колонну.

Я проследил за ними и ахнул.

Александрийский столп покрывали густые наросты буро-зеленой плесени. Они колыхались, пульсировали, шевелились ворсисто, опадая и снова вздымаясь волнами, будто огромные челюсти, занятые беспрестанным пережевыванием. Мрамор под звездной плесенью крошился и покрывался сетью частых извилистых трещин. Основание колонны просело и перекосилось. Еще полминуты, быть может минута – и махина весом в шестьсот тонн опрокинется навзничь…

Возле колонны, прильнув к сетчатому ограждению, стоял и всматривался в плесень Ярик. Заметив его, единственного живого в жутком кукольном спектакле, я рванул навстречу, огибая и расталкивая собравшихся кучками кукол. Никто из манекенов не обратил на меня внимания.

Я старался не выпускать Ярика из вида, но когда добежал до колонны, его вновь и след простыл. Тучи рассеялись. Крест в руках ангела на вершине колонны горел золотом в свете заходящего солнца. Сверху посыпалась мраморная пыль. В носу защипало. Мелкая соринка попала в глаз, выступили слезы. Я зажмурился.

Сквозь тишину, нарушаемую только шорохом кукольных сердец, проклюнулись звуки внешнего мира. Стали слышны отдаленные гитарные переливы уличного музыканта под аркой Главного штаба и гул проспекта.

Когда я открыл глаза, иллюзия исчезла. Растворилась так же быстро и мимолетно, как возникла.

Ребенок на руках стоящей рядом женщины уронил игрушку и сморщил лицо, готовый заплакать. Двое подростков, дурачась на камеру, записывали видео на фоне сцены. В ногах молодой пары, что стояла обнявшись в паре шагов от меня, сновала лохматая собака с нависшей на глаза челкой.

Вольдемар продолжал ухмыляться, ловко держа интригующую паузу. Даже музыка стихла, оставшись едва различимым отголоском в динамиках.

– Молодой человек! – внезапно окликнули меня. – Эй!

Я обнаружил себя висящим на заборе возле Александровской колонны. Холодная металлическая сетка впивалась в ладони, ботинки скользили, основание изгороди, придавленное для устойчивости бетонными блоками, пошатывалось. Совершенно не помню, как сюда забрался…

Я посмотрел через плечо. Возле забора, уперев руки в бока, стоял залихватского вида человек. Разве что полицейская форма на нем смотрелась как будто взятой с чужого плеча. Такому цепкому взгляду, и соболиным бровям, и гусарским усам нынешний двадцать первый век разительно не подходил.

– Старший лейтенант Ряженый, полиция Василеостровского района, – представился он бегло, проглатывая и комкая слоги. – Быстро слезьте с ограждения!

– Простите.

Я послушно спрыгнул на землю, отряхнул ладони. Однако все мое внимание было сосредоточено исключительно на том, что происходило на сцене.

Словно в ответ на это, Вольдемар произнес пафосно, с игривой насмешливостью и полной убежденностью в своей правоте:

– Я знаю: тот, кто должен, услышит меня сейчас. И пусть передаст своим. Если уйдет отсюда. У вас есть то, что нам нужно. Вы без права прибрали это, решив, что настоящему оно нужнее. Но не все попадут в будущее, потому что не все умеют помнить прошлое! И скоро – совсем скоро! – настанет день, когда мы перестанем скрывать свои способности и дадим отпор!

Голос торжественно взвился над площадью и опал, врезаясь в толпу. Люди инстинктивно попятились в стороны. Среди присутствующих пронесся ропот.

Зрители высматривали что-то на земле, изумленно шарахаясь и отдергивая ноги. Рядом вскрикнули – негромко, на пробу, еще не сообразив, точно ли следует бояться или все это часть шоу.

Щиколоток коснулось нечто мягкое, обволакивающее. Прикосновение было неприятным – как влажным махровым полотенцем. Я отпрянул и опустил взгляд. По каменной брусчатке площади скользила живая, раздувающаяся зеленая масса. Хищная плесень с неестественной быстротой перетекала с одного места на другое, вытягивалась вперед длинными щупальцами. Людей она игнорировала. Зеленые ворсистые наросты, бурно вздымаясь и опадая, стремительно стягивались к центру Дворцовой. Прямо ко мне…

Я рванулся было, но Ряженый жестко придержал меня за локоть:

– Молодой человек, с вами мы еще не закончили.

– Там…

Я указал за спину. Опер недоверчиво сощурился, стрельнул невозмутимым взглядом. Для него ничего странного на площади как будто не происходило, разве что явно чокнутый парень, не найдя удобного места, решил смотреть концерт, забравшись на Александровскую колонну.

Позади раздался грохот – зеленая плесневая масса смяла одну из частей ограждения и ринулась к подножию колонны, оплела его и погрузилась в гранит. Как в омут канула.

Я растерянно заморгал.

Подумав, публика наконец взорвалась овациями, списав внезапное явление потустороннего паразита на еще один элемент иммерсивного шоу.

Вольдемар осклабился со сцены. Низко поклонился:

– Спасибо. Спасибо… И завершающая часть нашей интермедии. – Он щелкнул пальцами.

Динамики отозвались приглушенной музыкой. Звук нарастал волной, и вот в нем различимы стали вкрадчивые голоса:

Я узнал песню и внутренне похолодел. Именно она звучала в цветочном во время допроса и развоплощения Потустороннего. Заумное слово «приморди-что-то-там» снова выпало у меня из головы.

– Молодой человек, вы здесь вообще? Спуститесь с облаков, – сказал оперуполномоченный. – Что вам понадобилось возле колонны? Захотели в участок? Так это мы вам мигом организуем.

Я бросил взгляд на толпу зрителей и вновь не различил среди них Ярослава.

– Послушайте, – начал я негромко, но опомнился. В таком шуме полицейский вряд ли услышит шепот. Да и дела окружающим до тайн Института?.. – Сейчас здесь будет что-то ужасное. Этот человек… точнее, он не человек, но сейчас это не важно. Он задумал стереть город с лица земли, – сказал я Ряженому.

Тот весь напрягся, подобрался:

– Теракт?

– Я не знаю.

– Пройдемте. Расскажете, что знаете.

– Мне нужно найти друга.

Показалось, среди чужих спин и голов мелькнула наконец фигура Ярослава.

– Друга? Так вас тут целая группировка?

– Что?

– Как он выглядит?

– Что?

– Приметы.

– Красная куртка. Черные штаны.

Хрустнула рация. Поднеся прибор к лицу, оперативник произнес:

– Зимин, мигом дуй сюда. ЧП.

Какое такое ЧП? Эту плесень нельзя трогать руками! Надо выводить народ с площади!

Наверное, последние фразы я все-таки произнес вслух, потому что опер нахмурился. Глянул на меня, как на помешанного.

– Бухал? Курнул?

– Вы не понимаете! – воскликнул я, пытаясь протиснуться мимо него к сцене. – Сейчас здесь произойдет что-то страшное. Могут погибнуть люди!..

Мир звенел и дрожал подобно воздуху над костром. Мысли путались от волнения. Я едва мог сфокусировать на чем-либо взгляд и ничего не понимал.

Щелкнули наручники, и я почувствовал и лишь затем увидел, как сначала одно, а потом и второе мое запястье обхватило железное кольцо.

– Значит так. Вы сообщаете о готовящейся атаке на граждан, спланированной группой лиц по предварительному сговору. Откуда вам это известно? Где подельники? Попытки сопротивления могут усугубить ваше положение, – выдал Ряженый безукоризненно гладкий текст. Меня буквально потащили прочь от колонны.

Толпа предусмотрительно раздвигалась у нас на пути.

– Ярик! – крикнул я, выворачивая шею и отчаянно силясь разглядеть его. Но мой голос потонул в неразличимой фразе Потустороннего и раздавшихся вслед за ней звонких аплодисментах. Финальные аккорды песни стихли.

Дослушав восторженные возгласы, Вольдемар шумно и разочарованно выдохнул в микрофон:

– А теперь, – услышал я, – добро пожаловать в Безвременье! Лучше бегите…

Послышался глухой стук свалившегося на сцену микрофона и следом – пронзительный звон, на грани с ультразвуком, всколыхнувший площадь.

А потом раздался оглушительный грохот, и половину неба заслонила длинная, необратимо приближающаяся тень…

* * *

В потрепанном временем и событиями ОВД стояла мертвая, звенящая тишина. Сперва мне показалось, будто я оглох.

– Зря мы туда полезли, – сказал я, от долгого молчания решивший хоть что-нибудь сказать. Мне мучительно не хватало поддержки, возможности выговориться, обсудить случившееся.

Нас заперли в закутке, отгороженном от остального коридора решеткой. Вдоль стены тянулись длинные скамейки. Когда нас привели, в углу камеры спал, подложив свернутую шапку под голову, мужик в потрепанных синих штанах и куртке. Он ворочался и всхрапывал во сне, точно грифон. Убедившись, что тот жив и ведет себя безобидно, я отвернулся и больше не смотрел в ту сторону.

Прошла пара часов, может больше. Время тянулось пережеванной до безвкусия жвачкой. От усталости и бессонной ночи тело звенело и наливалось прямо-таки свинцовой тяжестью. Руки и ноги казались не принадлежащими мне. Телефоны у нас отобрали, а часов на обшарпанной стене, выкрашенной в удручающий хвойно-зеленый, я не нашел.

Попробовал уснуть, привалившись затылком к прохладной стене, но куда там. Стоило прикрыть глаза, картинки вспыхивали в голове сами собой. Яркие. Страшные.

Раз… По колонне проходит волна, затем столп вздрагивает и разрывается изнутри ударной волной небывалой силы. Высеченные брызги мрамора разлетаются во все стороны.

Два… По асфальту проходит гул. Земля дрожит и дыбится под ногами, лезет в стороны раскуроченной плиткой под напором разумной плесени.

Три… Обезумевшая толпа разбегается прочь, а на фоне густого весеннего неба летят глыбы расколотой мраморной колонны. И тень Александрийского столпа медленно и неотвратимо, как в замедленной съемке, заслоняет солнце и клонится все ниже, ниже, ниже…

– Ты все испортил, – бросил Ярик как бы невзначай.

– Я?!

– А кто полез на колонну?

– Я увидел, как ее облепляет эта дрянь!

Секунд на десять повисла колкая, ледяная пауза. Ярик буравил меня взглядом.

– Ты до сих пор не понимаешь, серьезно? Ты увидел образ того, что произошло через несколько минут. А надо было хватать Потустороннего, которому подчинялась звездная плесень! Я этим и занимался. – И припечатал: – Пока ты дрался с ментами!

– Не надо было бросать меня одного, – буркнул я, впрочем не особо убедительно. – И ни с кем я не дрался.

– Если б не твои психи возле клуба, хрена с два Лёня бы кинул пакет в реку.

Высказавшись, Ярик замолчал, а я пока старательно переваривал услышанное.

Если бы не я… Если б…

За стеклянным окошком дежурного работал телевизор, но стул возле озаренного лампой стола пустовал. Беззвучные кадры усыпанной обломками и бетонной пылью Дворцовой сменяли друг друга на экране с гипнотизирующей быстротой.

Теперь Ярик ерзал, хмурился и беспрестанно постукивал ногой по полу, будто голос ведущей экстренного выпуска новостей транслировался ему прямо в мозг.

Я решил зайти с другой стороны:

– Вольдемар сказал: «У вас есть то, что нам нужно». Значит ли это, что он знает, как выглядит Ключ-от…

Договорить я не успел. Ярик вспылил:

– А я предупреждал Лёню, что он пожалеет. Что его доброта нас на Изнанку загонит! И что?

Он вскочил и в сердцах пнул скамейку. И взвыл, хватаясь за ногу – ту самую, которую совсем недавно «подлатал» Гусев.

Спящий мужик заворочался, обматерил нас, не размыкая век, и снова затих, уткнувшись носом в воротник. Как ни странно, Ярик мгновенно утихомирился. Отдышался, небрежно махнул на дверь:

– Давай вон, лучше поколдуй над замком. Ты должен уметь. Товарищ потомственный Хранитель Города.

Я с сомнением проследил за его рукой. Побег из отделения полиции не казался мне хорошей идеей. Хотя бы потому, что взлом замка посредством силы мысли представлялся мне чем-то настолько же фантастическим, как, скажем, попытка взлететь, активно размахивая руками.

Я попробовал отвлечь Ярика:

– Я хотел сказать, ну… Он говорил так уверенно. Будто знал наверняка, что мы услышим. И Кшесинская говорила о каком-то госте. Насчет ключей. Трезубец Нептуна. Адмиралтейство. Может, все это был очередной морок? Как тогда, в клубе… А, ты не видел клуб. Забыл. Извини…

Ярик слушал мое спонтанное и не слишком внятное выступление не моргая, и за напускным спокойствием на его лице читались озадаченность, досада, разочарование, негодование и еще много чего, во что я решил не вглядываться.

– Все равно ничего не нашли. Чего гадать-то теперь?.. Только время потеряли. Разве можно было верить пустым словам балерины?

Он снова уселся на скамейку, а я остался бестолково стоять, не зная, куда податься. Ощущение собственной постыдной неумелости еще никогда не было таким острым.

– Зря я отдал амулет Кшесинской.

– Что?

– Может, хоть так нашли бы Ключ…

В дальнем конце коридора зазвучали твердые шаги. Вернувшийся дежурный в застегнутой наглухо куртке вытянул из кармана ключи от клетки, завозился.

– На выход. За вами пришли, – глухо отозвался он прокуренным голосом.

Я обернулся.

На пороге стоял Лёня. Хмурый, старательно прячущий недосып за нарочитой небрежностью:

– Что? Желаете остаться на ужин? «В тюрьме сегодня макароны»?

Ярослав пружинисто поднялся, заспешил на выход. Я чуть замешкался, натягивая куртку. Жестом контролера, возвращающего проверенный билетик в кинозал, Лёня протянул нам наши мобильники.

– Почему так долго? – не скрывая раздражения и обиды, пожаловался Ярик.

– Приехал как смог, – пожал тот плечами.

Клацнула дверь, загремели ключи, лязгнул, вновь запираясь, замок. Я поспешил к выходу за лаборантом и Яриком.

– Что по новостям? – спросил Ярик уже на крыльце полицейского участка. Лёня сбежал по ним вприпрыжку, на ходу вытягивая из кармана брелок с ключами. Я заметил припаркованный возле поребрика знакомый ретроавтомобиль.

Открывая дверь со своей стороны, Лёня обернулся. Кинул на нас мрачный взгляд, но промолчал. И в отсутствии ответа мне слышалось отчетливое: «Лучше не спрашивай».

Ярик забрался на переднее сиденье. Мне ничего не оставалось, как лезть назад. Лаборант подождал, пока мы оба устроимся. Завел мотор, отчалил от крыльца ОВД.

Все это время царило неприятное молчание.

– Они считают, мы тоже замешаны, – неприязненно бросил Ярослав, поглядывая в зеркало заднего вида на дверь и синюю ведомственную табличку возле нее.

– Теперь не считают. Решили, – отозвался лаборант. Точнее, Хранитель. Мысленно я так пока и не свыкся с новым словом. Со своей принадлежностью к нему – незнакомому, понятному лишь смутно.

И подумал: вот кому, а не мне, следовало оказаться в момент взрыва на площади. Лёня бы точно придумал, как поступить.

Чтобы не сталкиваться ни с кем взглядом, я смотрел в окно. С этой стороны улицы, сразу за тротуаром, высилась ограда детского сада. На уныло-серой от весенней слякоти территории торчали фантастически яркие детские домики, качели, спираль-лазалка и грибок над песочницей. Но главное – деревянная, небесно-голубая модель корабля – такого, что на борт без труда поместились бы четверо, если не пятеро ребят.

Проехали центральные ворота, и я увидел еще одну табличку.

«Детский сад „Фрегат“», – прочитал я.

Внутри отозвалось – тревожно, томительно. Сумасшедшая, но необъяснимо правильная мысль вспыхнула в голове буквально на миг и тут же угасла. Пытаясь заново поймать ее, я не заметил, как свернули к проспекту, а затем на набережную.

Мимо замелькали круглобокие, пришвартованные к берегу гордые корабли и частные рыбачьи лодочки. Вдалеке, в облачной хмари, показался золотой шпиль Адмиралтейства.

И тут я наконец понял, какая безумная догадка щипалась и скреблась во мне с начала пути!..

– Фрегат, – сказал я.

– Что? – переспросил Лёня.

– Фрегат! – радостно воскликнул я, хватая Ярослава за плечо и встряхивая.

Тот рассеянно глядел на меня, явно соображая: то ли стукнуть посильнее, то ли я уже безнадежен. Но пару секунд спустя в глазах загорелось понимание.

– Вперед. На площадь! Быстрее!

Лёня скривился.

– Какая муха вас покусала? Я, конечно, понимаю, просидеть взаперти несколько часов…

Ярик не дослушал. Он порывисто обернулся ко мне, цепляясь за спинку сиденья и даже пристав от волнения:

– Между небом и землей. Над городом… Трезубец Нептуна – это…

– Вознесенский и Невский проспект, – подхватил я.

– И Гороховая улица!

– Они пересекаются в одной точке… Возле Адмиралтейства…

– …которое является морским символом города. И образуют на карте как бы трезубец. Нептун. Бог морей в древнеримской мифологии. Все сходится! Даже путеводную нить из амулета сносило в сторону Адмиралтейства. Ты же думал тогда о Ключе?

– Сходится что? – Прохладный интерес Лёни несколько остужал наш пыл, иначе бы воздух в салоне давно закипел от волнения.

– Подожди! Так думал или нет?

– Ну, думал, – признался я. – О Кшесинской и о ключах. Ведь ради них мы ее искали…

– Кораблик на шпиле Адмиралтейства! – пояснил Ярик горячим от восторга голосом. – Когда его только-только установили, по городу ходил слух, что в нем, а точнее в полом шаре под фигурой корабля, спрятаны сокровища. Но при демонтаже не нашли золота, как ожидали. Только пару монет старинной чеканки и газеты, в которых писали о победе над армией Наполеона в тысяча восемьсот двенадцатом. Никто не понял, что с этим делать, и после реставрации все поместили назад. А одна из последних реставраций корабля приходится на…

– На тысяча девятьсот шестнадцатый! Время правления Николая Второго. И чисто теоретически…

– …они с Кшесинской могли подложить ключи туда! – закончил Ярик.

Надо отдать Лёне должное: он почти не удивился. Только задумчиво поскреб подбородок и спокойно потребовал:

– Пока едем, я хочу услышать все, что вы нарыли.

И мы так же, наперебой, пересказали ему визит Гусева ко мне домой и разговор с призраком престарелой балерины.

* * *

Темнело быстро, словно чей-то большой невидимый палец зажал ползунок настройки яркости и тянул его все вниз и вниз.

Чтобы не привлекать лишнего внимания, Лёня припарковал машину во дворах неподалеку от Конногвардейского бульвара, длинной полосой протянувшегося от бывших верфей Новой Голландии до сада перед Адмиралтейством.

Накрапывал мелкий дождь. В воздухе висел застоявшийся запах бетонной взвеси. Я подозревал, откуда он может доноситься, но старался не думать об этом. В близких сумерках непривычно безлюдный парк выглядел угрюмо и мрачно.

Мы прошли по гравийной дорожке мимо великана-дуба Александра Второго, попетляли мимо скамеек и вышли к неработающему фонтану в центре круглой площадки. Бюсты известных литераторов взирали с постаментов на непрошеных посетителей равнодушно направленным в вечность взглядом.

Лёня остановился, оглядел просматриваемый насквозь тусклый парк.

– Думаю, уже достаточно стемнело, – обратился он к Ярославу.

Тот кивнул, прошел немного вперед и, запрокинув голову, громко и протяжно свистнул.

Ветер подхватил звук, студеным эхом разнес по парку. Я невольно поморщился. Умение Ярика так пронзительно свистеть стоило отнести к отдельной группе неочевидных талантов.

Послышалось хлопанье крыльев. Издалека звук напоминал шелест, с которым ветер полощет поднятый высоко над землей флаг. Площадку загородила тень большого зверя. Затем второго.

Оба грифона – рыжий и серый – мягко спланировали на площадку перед фонтаном и, пригибая головы, засеменили навстречу Ярославу. По-кошачьи толкнулись огромными лбами в грудь, заклекотали ласково и нежно.

– Ну, полно-полно, ребятки, – заворковал он в ответ так, как не разговаривал, кажется, больше ни с кем из окружающих. – Все с нами хорошо.

– Давайте опустим процесс радостной встречи и ускоримся. – Лёня поглядел на часы. – Не факт, что тут и дальше будет безлюдно. – Он обернулся ко мне. – И как ты планируешь достать содержимое шара?

– Без понятия. Но я должен попробовать.

Конечно, я лукавил. План был. Только был он до того невероятный, что казался безумным…

Я и сам не знал, удастся ли, но ясное как день ощущение правильности догадки покалывало изнутри назойливыми иголками вместе со страхом одной лишь мысли о высоте, на которую предстоит взбираться.

Но Кшесинская сказала, что Ключ найду только я, значит… лезть наверх тоже мне.

– Ну, – кажется, Лёня и так понял все по выражению моего лица, – тогда лезь.

Вздохнув, я шагнул к грифонам и Ярику:

– Позволь.

Тот отодвинулся в сторону, уводя прочь довольного Геродота. Ощущая, насколько безумна моя затея, я аккуратно приблизился к рыжему Эсхилу. Грифон настороженно замер, напрягая полусогнутые лапы, и сощурился.

– Мне понадобится твоя помощь, – отбрасывая в сторону мысли, насколько нелепо я выгляжу, беседуя сейчас с существом, которого, кроме меня, Ярика и Лёни, никто больше и не видит, сказал я вполголоса. – Это важно не только для меня, но и для них. – Кивок назад. – Вообще для всех. Если я окажусь не прав, то не потрачу много твоих времени и сил. – Эсхил сердито всхрапнул и приосанился, становясь ближе и скалой нависая надо мной. Но я не отступил. Только добавил поспешно: – Но если прав, мы разгадаем одну из важнейших загадок города. И спасем его. И вернем пропавших детей. Они-то ни в чем не виноваты.

Эсхил слушал внимательно, не шевелясь. Одни лишь ноздри равномерно раздувались и опадали от тяжелого, жаркого дыхания.

– Поможешь мне? – спросил я с надеждой.

Грифон всхрапнул, резко топнул, выбивая фонтан мелких камешков, и, как мне показалось, кивнул.

– С ума сойти! – воскликнул Ярослав.

– А ты жаловался, что у него строптивый нрав, – с улыбкой поддел Лёня.

– Это не я жаловался, а Пашка.

Грифон склонил голову и повернулся боком, подставляя для опоры крыло. Я неловко забрался на него, поерзал, устраиваясь поудобнее. Подумал мельком: вот сейчас выдерну у него нечаянно еще клочок перьев, и все переговоры насмарку.

Но не успел я додумать опасную мысль, как почувствовал, что оперение на загривке грифона зашевелилось, словно живое. Жесткие перья обняли меня за ноги, обхватили и держали плотно. Я почувствовал себя намертво приклеившимся к грифону. Так вот как это на самом деле работает, когда тебя не пытаются нарочно сбросить со спины.

Я уставился на Ярослава.

– А ты думал! С грифона почти невозможно упасть. Конечно, если он сам этого не захочет.

Звук, который издал Эсхил в ответ на его слова, напоминал клокочущий смех. Я обнял его за шею. Ну, хоть на том спасибо. В этот раз, кажется, полетаем без приключений.

– Ну, вперед, друг. – Я слегка похлопал его коленями по бокам.

Грифон издал пронзительный крик, встал на дыбы, хлопая крыльями, и с разбега рванул ввысь.

…Теперь не было так страшно.

Грифон перебирал лапами, точно по невидимой отвесной лестнице. Площадка возле фонтана мелькнула под нами плоским озерцом с гравийными берегами. Фигуры Лёни и Ярослава превратились в игрушечных солдатиков, которые только кажутся живыми, а на деле даже не прорисованы толком.

Внезапно красная крыша Адмиралтейства придвинулась совсем вплотную. Эсхил с шумом взмахнул крыльями и закрутил спираль вокруг огромного шпиля. Вблизи он оказался далеко не таким тонким и изящным, каким смотрелся с любой точки Невского проспекта.

Лапы Эсхила коснулись шпиля и зашагали по нему вверх. Я не увидел, но почувствовал нечто вроде волны озорной радости, пришедшей от грифона. Я покрепче обнял его за шею и прильнул щекой к перьям, теперь кажущимся мягкими, шелковистыми.

Не стоило оборачиваться в сторону площади… Но я все-таки неосторожно посмотрел.

В отраженном свете блеклого предгрозового неба усеянная пеплом, обломками и битыми булыжниками Дворцовая выглядела как раскопанные остатки древней погибшей цивилизации.

Грифон затормозил, и как раз вовремя, чтобы я оторвался от постапокалиптического вида площади и поднял голову. Над нами угрожающе нависала плоская фигура корабля. Я и раньше знал, что он большой, почти под два метра в длину, но никогда не видел его вблизи.

Мысленно я прикинул, сколько всяких «впервые» произошло со мной за последние дни, и усмехнулся.

Эсхил замер. Стоять вот так вертикально, «приклеившись» лапами к гладкому шпилю, было для него проще, чем дышать. Напротив меня, под основанием золоченого корабля, завис металлический, покрытый каплями влаги, матовый шар. Шест, к которому крепился фрегат, проходил сквозь шар, и как снять его и достать содержимое, было совершенно непонятно.

Грифон качнул головой и всхрапнул, будто поторапливая.

А я буквально застыл. Потому что впервые реально осознал, что оказался в безвыходном положении. Если все-таки не получится?

Я зажмурился и протянул руку вперед, представляя, как пальцы проходят сквозь металл, не встречая преграды, как оказываются внутри бархатной на ощупь пустоты, как нащупывают содержимое шара и тянут наружу.

Я настолько погрузился в мысли, что действительно почувствовал, как нащупал нечто хрустящее, гладкое, обернутое в вощеную бумагу. Испугавшись застрять, я мгновенно отдернул руку назад… и обнаружил, что держу пухлый сверток, похожий на посылку из интернет-магазина.

Сердце пропустило удар и зашлось часто-часто.

– Получилось, – неверяще произнес я одними губами.

Грифон понял. Поведя мощными крыльями, он оттолкнулся от шпиля и головой вперед нырнул вниз, возле земли перейдя на мягкий, планирующий полет.

Мы затормозили в паре шагов от Ярослава с Лёней.

– Не вышло?

Я поднял повыше наш с Эсхилом трофей.

– Как? – выдохнул Лёня.

Искреннее удивление мешалось в его голосе с неподдельным уважением. Перья ослабли, выпуская меня, и я плавно соскользнул с грифона на землю.

– Я просто представил, ну… Что все вокруг – сказка. Как в детстве. И если ты видишь грифонов, разговариваешь с призраками, ищешь какой-то полумифический артефакт, в который все верят, значит… Значит, ты сам – немного сказка. И стоит сильно представить, захотеть по-особенному, и все получится.

Я запутался в словах и противоречивых чувствах и вовремя умолк, пока меня не посчитали сумасшедшим. Буйная радость искристым шампанским разливалась внутри. Получилось!.. Значит… Гусев прав? Я, и балерина, и Город с его тайнами, и НИИ ГИИС – все реальнее некуда? И более того: я – часть этой реальности?

Считав что-то на моем лице, Лёня усмехнулся:

– Не совсем стандартная методика обучения, но тоже верно.

– Теперь я понимаю, почему Потусторонние их бы не достали, – сказал я, посмотрев на собственную руку как на что-то чужое и непонятное. Мне до сих пор с трудом верилось. Как это все-таки?.. Прямо сквозь предметы.

– А еще потому, что Потусторонние не могут далеко отрываться от земли, из недр которой появились. Примерно выше первого этажа зданий. Известный факт. На то они все-таки и хтонь, – пояснил Лёня и, махнув следовать за ним, пошел прочь из сквера.

Грифон ласково боднул меня в плечо. Конечно, без него бы ровным счетом ничего не вышло.

– Спасибо, друг, – прошептал я и, осмелев окончательно, погладил костяной, какой-то реликтовый на ощупь клюв.

Эсхил нежно заворковал в ответ и поспешил к Геродоту, взметая лапами гравий с дорожек.

Сверток вскрыли, уже сидя в машине. Все это время упаковка жгла мне ладони. Хотелось порвать ее, едва оказавшись на земле, но Лёня не позволил.

Теперь на коленях у меня лежали мягкие от старости желто-оранжевые листы газеты, бережно свернутые и переложенные хрустящим пергаментом. Страницы явно кто-то читал: на полях виднелись бледные от времени карандашные пометки. Несколько росчерков обводили напечатанные в статье даты. Следом за свернутыми газетами из разрезанной обертки выпала пригоршня старинных монет.

– Отчеканены в честь победы российской армии над Наполеоном в тысяча восемьсот двенадцатом году, – вглядевшись, сообщил Лёня.

Ярослав хмуро сверлил взглядом находки.

– И это все? – даже не пытаясь скрыть разочарование, спросил он.

– Походу, все.

Я и сам был в ступоре. А как же ключи? Ну не могла Кшесинская… нет, не верю.

– Нельзя верить пустым словам балерины, – нечаянно продолжая мои мысли, отозвался Лёня.

– И что теперь?

Лаборант пожал плечами:

– Едем по домам. Достаточно на сегодня приключений.

– А это? – не унимался Ярослав.

– Изучим и вернем на место. Как и было.

Лёня забрал у меня сверток вместе с содержимым, сложил все обратно и передал Ярику. Я промолчал.

Смутная, неуловимая еще догадка крутилась на периферии мыслей и все ускользала, не давая поймать себя за хвост.

Но теперь схватить ее не удалось ни в машине, ни пока возвращались на остров, ни позже, дома, когда Надя разогревала остывший ужин и щебетала о своем, как будто напрочь забыла и о Гусеве, и о Ярике, и о чудесах, рассказанных ей под утро…