…Задержанный приезжий ямщик Василий Фёдоров, хоть и не будучи пьян, изъяснялся спутанно. Из рассказа о происшествии выяснили следующее: дескать, барин собственными глазами увидел в тумане широкий каменный мост через Неву и приказал ехать на ту сторону. Фёдоров вспоминает: лошади шли спокойно и тревоги не выдавали, а затем туман над рекой рассеялся, и бричка вместе с упряжью, барином и вышеупомянутым ямщиком Фёдоровым упали в воду.

Известное дело, мост, третьего дня разрушенный сильным ледоходом, и прежде имел в народе изрядно дурную славу. Жители окрестных домов не раз сообщали в местные полицейские участки о черном водовороте, возникающем посреди реки в безлунные ночи, и о всякой нечисти, которая, передаю дословно, «вылазила из него, измывалась над горожанами, поганые рожи корчила да срамные слова кричала…»

Василий

Наверное, я все-таки потерял связь с реальностью, потому что в следующий раз пришел в себя, мертвой хваткой цепляясь за шею грифона и отчаянно сдавливая коленями мощные бока, чтобы не упасть. Вышеупомянутые бока ходили ходуном от тяжелых взмахов крыльев.

Ветер свистел и бил по ушам, глаза слезились, дыхание захватывало от головокружительного ощущения высоты и совершенной неуправляемости полета. Я лихорадочно перебирал в голове все молитвы, которые когда-либо слышал, но дальше пары строк не продвинулся ни в одной. От страха тело сделалось ватным.

Когда Эсхил зашел на крутой вираж, сила тяжести поволокла меня по скользкой спине. Я невольно посмотрел вниз.

Далеко под ногами мелькнули на миг крошечные, похожие на спичечные коробки, здания и серебристая раздваивающаяся лента реки. Кажется, я в ужасе заорал…

Посильнее взмахнув крылом, грифон закинул меня обратно на середину спины, заклокотал пронзительно, с обидой, мол, держись хоть, дурень. Я бы благодарно потрепал его по холке, но боялся даже шевельнуться, не то что разжать пальцы…

В следующий раз открыть глаза я посмел минут через пять, когда полет сделался мягче, а хлопанье крыльев – более редким.

Грифон плавно снижался над крышей незнакомого желтого дома. Собрат Эсхила, Геродот, гарцевал вдоль края карниза. Ветер ворошил густое оперение существа, воздушные потоки пробегали по нему волнами, как по пшеничному полю. На морде грифона, насколько это вообще возможно, читалось неподдельное счастье: от переполнявшей изнутри вольной силы, от удовольствия просто быть частью жизни, от утреннего полета и бодрящего терпкого ветра, пахнущего далеким морем.

«Все-таки они настоящие», – почему-то подумал я про грифонов, хотя куда уж более настоящие? Не сам же и не на иллюзии я сюда прилетел…

Эсхил издал пронзительный радостный вопль и оттолкнулся лапами от крыши, затормозил, переходя на тряскую рысь. Длинные, с палец толщиной, скрюченные когти царапнули жестяную кровлю, оставляя на металле широкие борозды. Меня подкинуло на спине. Но, слава всем богам, в последний раз. Грифон всхрапнул и замер. Не чувствуя рук и ног, я распластался на нем, как на пригретом солнцем лежаке. От напряжения все тело ломило.

– Прости, приятель, если был плохим наездником, – пробубнил я куда-то в перья и, ощутив чужое внимание, открыл глаза. Янтарный глаз Эсхила уставился на меня с озорным прищуром.

Грифон выгнул шею, ловко подцепил меня клювом за шиворот и поволок с себя прочь.

– Эй! Полегче!

Но не успел я хорошенько испугаться, как уже стоял на крыше. Эсхил фыркнул презрительно и заспешил к собрату. Крыша стонала под его тяжелыми лапами.

Я глубоко дышал, приходя в себя. Долетел. Не верится. Захотелось рассмеяться, но я испугался, что смех получится нервным. Неужели в НИИ ГИИС не нашлось более удобного способа перемещаться по городу? Вон же у Лёни – машина, хоть и старая. Точнее, старинная.

А Ярик?

Ярик…

Я испуганно заозирался, наконец сообразив, что один на крыше с двумя не совсем дружелюбными мифическими существами.

– Без паники, – сквозь едва сдерживаемый смех послышалось рядом. И почему-то сверху.

Я обернулся. Ярослав махал мне из окошка круглой башенки. Та ласточкиным гнездом лепилась к глухому брандмауэру[75] соседнего дома, метрах в пяти дальше от места нашего с Эсхилом приземления.

Странное сооружение, зачем-то размещенное на крыше жилого здания, размерами напоминало детский домик. Плоская крыша, оконца на четыре стороны света, вместо двери – люк в полу, к которому по стене тянулась шаткая даже на вид металлическая лестница.

– Давай сюда! – озвучил Ярик худшие мои опасения.

Пожалуй, стоило заранее предупредить, что я ужасно боюсь высоты.

Я прошелся по крыше, с непривычки пошатываясь, но все же радуясь вновь обретенной под ногами твердой опоре.

– А здесь никак? – крикнул я с надеждой.

– Никак.

Вот и весь разговор.

Пепельный Геродот ехидно фыркнул, раздувая крупные, казавшиеся замшевыми, ноздри, точно подтверждая правоту хозяина.

Не став оборачиваться и провоцировать существо на разные пакости, я вцепился в поручни лестницы, попробовал на прочность нижнюю ступеньку и, вздохнув, решительно полез наверх. Может, если Институт нуждается во мне, как заявлял Глеб Борисович, то они меня не угробят? Или хотя бы не сразу…

Из меня все-таки вырвался нервный смешок.

Металл оказался холодным и пах ржавчиной. Преодолев последнюю ступень, я подтянулся и оказался на полу башни. Отряхивая брюки от пыли и чешуек старой краски, встал.

Городское небо, обрезанное строгими рамками окон, по цвету напоминало перламутровую внутренность устричной раковины: молочно-белое, но изредка то тут, то там блеснет невзначай лучом света из-за облаков или огнями далекой телевышки. Было светло, хотя солнце еще не поднялось, лишь тонкий краешек серпом торчал над горизонтом.

Я огляделся. Стены башни пестрели маркерными надписями, признаниями в любви и непонятными рисунками. Видимо, странная достопримечательность пользовалась популярностью у определенного… контингента.

– Вышки эм-пэ-вэ-о[76], – проговорил Ярик по буквам, предвосхищая мой вопрос. – Отсюда в войну отряды добровольцев, в основном молодых ребят, вели наблюдение и предупреждали об авиационных атаках. Лучший вид, согласись? Но надо с крыши все равно. Давай руку.

Я наивно полагал, что на этом мои страдания закончатся, но Ярик полез на крошливое окно и спрыгнул уже с другой стороны. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Здесь будто становилось холоднее, чем внизу. Порывы ветра налетали попеременно с разных сторон, норовя украсть равновесие.

В паре шагов слева и справа от нас серая, цвета британского кота, крыша обрывалась крутыми спусками. Я зажмурился, потому что закружилась голова, и подумал с отстраненным безразличием: если грифон решит, например, пройтись по этой «трапеции» и заденет меня плечом, то шансов устоять на ногах почти не останется. А загремишь с такой высоты да об асфальт – мало не покажется. Точнее, вообще больше ничего никогда не покажется…

Хорошо, что Эсхил и Геродот остались внизу.

– Красивый наш город, правда? – С несколько неуместной мечтательностью Ярик обвел рукой пространство и потянулся, с удовольствием вдыхая утренний воздух. Он-то с грифонами явно находился на одной волне.

– Бесспорно, – согласился я и зябко поежился. Смотреть при этом старался на башню или под ноги, но не вниз, мимо крыши, и не по сторонам.

– Тогда давай подумаем еще раз. Что есть ангел для Петербурга? – повернувшись ко мне, внезапно спросил Ярик, но спросил с таким выражением, что становилось предельно ясно: ответ ему не требуется.

И все же…

– Ну, – подумал я, радуясь, что можно отвлечься. – Многие ошибочно полагают, будто Пётр Первый именовал город в честь себя. Но это не так. «Санкт-Петербург» – город святого Петра. Святого – в смысле небесного покровителя, апостола Петра, которого Пётр Алексеевич Романов считал своим защитником и сделал покровителем своего творения.

Ярик неожиданно рассмеялся:

– Ну этого ангела, смотрящего на город, ты точно не найдешь. Что дальше?

Какая-то теория у него явно уже имелась, но Ярик вознамерился поучить меня на манер Гусева. Стиснув зубы и стараясь унять тошноту, – оказывается, и на грифоне может укачать! – я терпеливо ждал, пока он наиграется.

– Еще золотой ангел на Петропавловском соборе. Серебряный – на куполе церкви святой Екатерины, которая здесь, на Васильевском. – Я запнулся, потому что действительно не знал наверняка, на Васильевском мы до сих пор или нет.

Полета я не запомнил – было как-то не до видов, тут бы просто выжить. А крыши, чуть горбатые, со ступенчатыми перепадами и побитой рыжеватой ржавчиной кровлей, напоминавшей черствую корку хлеба, – везде были одинаковые.

– И бронзовый. На вершине Александровской колонны.

– Ага, – то ли с насмешкой, то рассеянно отозвался Ярик. – И еще сто пятьдесят вариантов. Барельефы, скульптуры, изображения. Вовек не сыщем. Только зря время потеряем.

– Тогда не знаю, – бросил я раздраженно. Да сколько ж, в самом деле, можно пялиться на собственные ботинки! Я осмелел и поднял голову к горизонту.

Рассвет занимался над городом золотистый и совсем молодой. Румяный, как сказочные молодильные яблочки. Какой-то невинный, робкий, точно нежный поцелуй барышни из старых романов.

Коралловая дымка с яркими нотами охряного и розового висела над крышами, и в воздушных перьях облаков вспыхивал величественно и гордо золоченый шпиль Адмиралтейства. А внизу, среди тротуаров и пешеходных переходов, в человеческом пространстве кофеен и газетных киосков, закусочных и билетных ларьков, магазинов и забегаловок, по-прежнему стелился сонный утренний сумрак.

Я залюбовался.

Возможно, и Ярик, и Гусев, и бабуля, и все остальные из НИИ ГИИС правы: не так уж плохо быть особенным, когда у тебя, например, есть свой личный грифон и возможность вот так легко взбираться на крыши и смотреть на недоступную прочим красоту.

Я не заметил, как мысль покатилась в сторону…

– Ангел? Может, ангелы? – ударил я контраргументом. – Не уверен, что пожилая Кшесинская изъяснялась достаточно внятно.

Ярослав задумался.

– Думаешь, решает количество? – спросил он серьезно, без прежней чуть развязной веселости.

– Нужно же с чего-то начать, – развел я руками.

– Тогда список сокращается до двух мест.

– Почему двух?

– Колоннада Исаакиевского собора и арка Главного штаба Эрмитажа. Крылатая Ника на «Колеснице славы» – тоже ангел. А рядом еще и Александровская колонна – все одна площадь.

– Может, наведаться в ее особняк? – с надеждой спросил я. – Вдруг призрак – или как это правильно у вас называется – Кшесинской все еще там? Может, бабуля не так поняла?

Ярик слушал меня молча, с каким-то странным выражением «спрятанного камня за пазухой». А под конец решил огорошить:

– Тогда у меня для тебя хорошие новости. Мы на месте.

Мы оказались не совсем «на месте», но рядом. Однако понял я это позже.

Ярослав тем временем отчего-то заторопился спуститься с крыши, а оттого нервничал и выглядел раздраженным. Пронзительно свистнув, он подозвал оставленных на нижней площадке грифонов.

В этот раз терпеть экзекуции с залезанием на спину и попутным выдергиванием перьев Эсхил не стал – подцепил клювом за шиворот и легко, точно пушинку, закинул меня на загривок. Я услышал смачный хруст рвущегося капюшона, но предусмотрительно смолчал. Зажмурился и приготовился к головокружительной карусели.

Без сюрпризов не обошлось. Разогнавшись на ровной части крыши, как самолет на взлетной полосе, Эсхил мощно оттолкнулся лапами от карниза и взмыл в воздух. А затем так же резко заложил крылья и, вытянув шею, ушел в стремительное пике.

Желудок вжался в позвоночник, а сердце рухнуло в пятки. Невесомость подхватила тело, в какой-то момент мне почудилось, будто я отрываюсь от спины грифона и лечу один прямиком навстречу голо-бетонному двору.

В паре метров от земли грифон расправил крылья, пронесся вдоль улицы и затормозил в опасной близости от крашеной кирпичной стены одноэтажной пристройки. А потом совершил последнюю подлянку в мой адрес. Наподдав задом, совсем как разъяренный конь, он низко склонил голову к ногам, и я съехал по его шее, словно по скользкой горке, кувыркнулся и кубарем ссыпался на асфальт.

Ярослав хрюкнул, сдерживая смешок.

Я оскорбленно подскочил.

– Ну хватит! Мы так не договаривались!.. – и оборвал себя на полуслове, сообразив, что на площадке перед бежевым неприметным зданием мы стояли абсолютно одни.

– Успели, – озвучил Ярик, деловито застегивая молнию на куртке. И великодушно пояснил, видя мое замешательство: – Грифоны бесплотны днем. Да и по ночам… Обычные люди могут видеть их лишь мельком. Зато слышать – всегда пожалуйста. – Он огляделся и, сориентировавшись, махнул в сторону: – Нам туда. Не рассиживайся.

Я хотел возразить, но недовольство уже схлынуло.

Мы прошли по безлюдной аллее мимо стены с ярким граффити, изображавшим персонажей известных советских фильмов. Дальше друг друга бойко сменяли двух– и трехэтажные домики без каких-либо опознавательных знаков. Каждые метров десять дорога виляла вбок ответвлением тесного переулка. У стен громоздились накрытые пленкой ящики и мешки, стояли тележки для перевозки тяжелых грузов, виднелись двери в гаражи или складские помещения.

Лишь в конце улицы мелькнули привычная вывеска и гирлянда круглосуточного кафе.

Пройдя мимо отлитого из бронзы памятника человеку с видеокамерой, я наконец сообразил, где мы очутились:

– Ленфильм! Всегда хотел тут побывать.

– Видишь, мечты сбываются! – улыбнулся Ярик, ныряя под шлагбаум на проходной.

Каменноостровский проспект широким полотном растянулся по сторонам. В ранний час ветер сквозил по нему свободно и легко, почти не натыкаясь на машины спешащих на работу горожан и кутающихся в воротники пешеходов. По скверу, напротив входа на «Ленфильм», трусили утренние бегуны. Работник закрытого еще кафе протирал шваброй витрину. Заметив нас, он посторонился.

– Я тут подумал… – Пока я лез под шлагбаум следом за Яриком, тот успел вырваться вперед, так что пришлось его догонять. – Почему бы этим не заняться профессионалам?

– В смысле? – Мы поравнялись, но в мою сторону Ярик даже не глянул. – Гусев отчего-то скрывал поиски Ключа от руководства Института. Значит, считает, что там небезопасно.

– И есть повод? – напрягся я.

Ярослав задумался. Затем на лице расцвело непринужденное выражение:

– Вот и узнаем!

Сказал как отмахнулся…

Я решил придумать остроумную колкость в ответ, но, как назло, ничего не шло в голову.

За размышлениями проспект промелькнул незаметно. По правую руку выплыла из глубины парка летающая тарелка относительно новой станции метро «Горьковская». Она как магнитом притягивала к себе немногочисленных прохожих. Но к метро мы не пошли – свернули на Кронверкский проспект, к минаретам мечети и приземистым корпусам студенческого общежития. А сразу за мечетью, в тихой близости к уютному краю парка и звенящим трамвайным путям, скрывался стеклянно-воздушный особняк.

Облицованный серым гранитом снизу и песочно-желтый со второго этажа, с выпирающим коробом оранжереи в боковом флигеле, издалека особняк Кшесинской напоминал одновременно и грузный средневековый замок с узкими окнами-бойницами, и изящную фантазию из стекла и металла в характерном для начала двадцатого века стиле модерн.

Паутинка забора, отделявшего сад от проспекта, спорила с витой ковкой балконных перил. Приглядевшись, я увидел среди вьющихся стеблей чугунных растений медальон с лицом мифической Медузы.

«А ты, если верить архивным документам, один из потомков известной балерины».

Я смотрел на дом, пытаясь понять, что чувствую. Наверняка должна была оставаться… не связь, но чувство знакомого, особенного места. Не зря ведь твердят про память предков и то, что места, когда-то принадлежавшие твоей семье, воспринимаются иначе. Тянут к себе, обещая тепло и безопасность.

Однако я ничего такого не ощущал.

– Будем лезть внутрь? – отвлекая от мыслей, поинтересовался Ярик. Я так и не понял: серьезно или опять шутливо. Ответить, впрочем, тоже не успел.

В глубине сада почудилось движение. Затем стало ясно: кто-то действительно бродит по территории, точнее пробирается сквозь облезлые заросли кустарников наружу, к забору.

Послышались голоса:

– Давай быстрее! Мамка заругается…

– Да иду я… подож-ж-жди!

В углу сада, у излома ограды образовалась дыра – куда-то подевался вертикальный прут решетки. Двое пацанов пролезали сквозь забор. Увидев нас с Яриком, спрыгнули с ограждения на дорогу и замерли. Но воззрились без страха, с любопытным вниманием и даже неким вызовом.

Младший из детей, лет девяти, походил на Мальчиша-Кибальчиша даже больше, чем сам персонаж известной сказки.

«Эй же вы, мальчиши, мальчиши-малыши! Или нам, мальчишам, только в палки играть да в скакалки скакать? И отцы ушли, и братья ушли. Или нам, мальчишам, сидеть-дожидаться, чтобы буржуины пришли и забрали нас в свое проклятое буржуинство?»[77]

В подпоясанной рубахе, когда-то наверняка красной, как знамя, а теперь выцветшей до невнятно-коралловой. В холщовых темно-коричневых штанах, босоногий. Мальчишка задумчиво шевелил синеватыми от холода пальцами с темными от грязи полумесяцами ногтей.

– Ничего не нашли, – пожаловался он невзначай. Не нам, а точно в воздух.

Мальчишка постарше был на голову выше товарища (или брата?), в гимнастерке явно с отцовского плеча и потрепанной буденовке. Заводилой в этом тандеме он не выглядел. Скорее, приставленная нянька – изрядно уставшая и отчасти махнувшая на непокорное дитя рукой. Он пояснил, переступая ногами в стоптанных сапогах:

– Перед тем как бежать во Францию, Кшесинская спрятала в особняке золото и бриллианты, подаренные царем. Уже все облазили. Пусто.

– Зачем вам? – спросил я.

Мальчишки удивились:

– В смысле «вам»? Это для блага народа!

– Ну да… – глухо отозвался я, продолжая неотрывно смотреть на белесые бескровные ступни младшего. Конец марта, земля ведь ледяная…

Но несмотря на беспокойство за чужого ребенка, знакомое имя балерины все-таки резануло слух, привлекая внимание.

Кшесинская…

– Ребят, а вы случайно не знаете… – Мельком я заметил, что Ярослав напрягся, но все равно спросил: – Не знаете, где она сейчас?

Казалось, они должны были рассмеяться прямо сейчас, едва услышав мой вопрос.

– Кто? – не понял младший.

– Кшесинская, – чувствуя себя неисправимым идиотом, уточнил я.

– Отчего не знаем? Знаем. – Старший поскреб затылок. Волосы там были длиннее, чем на макушке и висках, и собирались этаким лохматым чубчиком. – Только объяснять долго. А вам зачем?

– Нам для дела, – хмуро вмешался Ярослав. – Но мы справимся и сами. – Он потянул меня за рукав прочь от мальчишек.

– Подожди.

– Пойдем, – прошипел он, но я не двинулся с места.

Мимо, подняв воротник куртки, прошел мужчина с портфелем – явно офисный сотрудник, спешащий на работу. Прошел прямо между нами и пацанами. Я хотел вежливо возмутиться – неужели нельзя обогнуть, если компания разговаривает? – но ребята даже не моргнули. И тут я понял…

И вздрогнул.

– А какой сейчас год, приятели? – поинтересовался я.

Пацаны переглянулись, мгновенно переменившись в лицах. Тот, что повыше и светлый, прищурился.

– Двадцать четвертый, – уклончиво ответил он, беря друга за руку (или брата? – не разобрать) и крепко сжимая его ладонь в своей. – А что?

Ответить я не успел. Второй Потусторонний вскинул подбородок, запрокидывая голову так, чтобы лучше меня видеть, и сказал с выражением абсолютной невинности:

– А я знаю, что тебе нужно.

– И что же?

– Пошли, – сквозь зубы выговорил Ярослав.

– Ты кого-то ищешь. – Мальчик рассмеялся. Искренне. Совершенно по-детски. Без злого умысла.

– Кшесинскую, – признался я, уже не таясь.

– Ее тут нет. Давно. – Старший снова поскреб затылок и кинул быстрый взгляд на череду неподвижных занавесок в окнах первого этажа. – Как музей сделали.

– А где она? – не отступал я.

К моему разочарованию, мальчик лишь недоуменно развел руками – немного картинно, как Вовка из известного мультфильма о Тридевятом царстве.

– Но у меня есть одна штука…

Ярик толкнул меня уже настойчивее. Бросил ребятам:

– Нам ничего не нужно.

Но я оставался стоять на месте, и мальчик воспринял бездействие за молчаливое согласие. Покопался в безразмерных карманах своих штанишек, перетасовал что-то, спрятав руки за спину, и заговорщицки выставил передо мной два кулака:

– Где?

Я на удачу ткнул указательным пальцем в левый.

Ладошка раскрылась. На ней лежал угловатый предмет – то ли деталь от неизвестного механизма, то ли собственноручная поделка. Напоминало большого размера гайку с круглой вырезанной дыркой в центре. Если гайки бывают пластиковыми и с оплавленными огнем гранями.

– Меняемся? – подмигнул мальчик.

– Что это? – Я потянулся потрогать вещицу, но мальчишка отдернул руку.

– Сначала меняемся, – несговорчиво повторил он.

– Окей, – быстро, пока не встрял Ярослав, сказал я. – Так что это?

– Амулет. Приводит к нужному. К тому, что провалилось.

– На Изнанку, что ли?

Мальчик промолчал, упрямо сжав губы. Я вспомнил про три вопроса, на которые отвечают Потусторонние. А я как раз задал ему третий.

– Так на что меняемся? – обратился я к старшему.

– На желание, – так же быстро ответил он. По схожести голосов и интонаций я наконец догадался: вероятно, мальчишки были братьями.

– Валяйте.

Пацан поразмышлял – снова нарочито театрально, отклонившись корпусом назад, придерживая локоть одной руки другой и постукивая пальцем по подбородку:

– Можешь на голову встать?

– Что?

– Ну, хотя бы на руки. И походить.

Наверное, он шутил. Но заглянув в блестящие, как живые, пытливые темные глаза, полные непонятной жажды и любопытства, я сообразил: не шутит.

– Окей, – согласился я.

Обтер ладони друг об друга, прикинул расстояние до земли.

Последний раз подобный трюк я проделывал в универе, на парах по физкультуре. Не сказать, что отлично. Пожилой, но спортивный и подтянутый физрук вздыхал, закатывая глаза, будто от нежелания видеть мои потуги в подтягиваниях на турнике, отжиманиях или любых других видах физических нагрузок.

«Мозги в подворотне не защитят. Или кисточками и палитрами отбиваться будете? – авторитетно заявлял он, продолжая мучить студентов все отведенные ему полтора часа. – Серышев, болтать пришел? Пять кругов по залу!»

Вот и сейчас…

Я кувыркнулся вперед, подставляя руки. Шершавый асфальт больно впечатался в ладони. Мир запрокинулся. Побалансировав так вверх тормашками несколько секунд, я попробовал переставить левую руку, чтобы «шагнуть» вперед, но потерял равновесие, зашатался и кувыркнулся через голову.

– Врет Сашка. Даже эта лбина так не может, – услышал я разочарованный вздох младшего паренька и сел, отряхиваясь от пыли и крошек.

Когда я вновь оказался на ногах, двоих ребят уже и след простыл.

Ладони неприятно чесались от шершавых соприкосновений с асфальтом. На земле рядом со мной лежал забытый – или все же честно выменянный – амулет.

– Говорят, в двадцатых годах тут двое детей погибли, – сухо произнес Ярик. Он едва сдерживался, оставаясь намеренно, подчеркнуто спокойным. – Писали в газетах. Полезли искать некий клад, хвастались товарищам, что найдут царское золото. И… ну, ты сам видишь. – Он передернул плечами, будто стряхивая с себя что-то неприятное.

– Это Потусторонние? – Голос дрожал от волнения. Я сдерживал себя, чтобы не оглянуться и не посмотреть, куда ушли мальчишки.

Ярик молчал. Мне казалось, он уже не ответит, но Ярослав заговорил:

– Почти. Те из них, которых видят лишь сенсоры да Хранители. Люди – редко. Может, мельком, не больше. Вот если они прикончат пару-тройку человек, то обретут тела и станут такими же, как наш Вольдемар.

По спине прошел запоздалый холодок.

– А как? Они же бесплотны?

– Не совсем. Знаешь, если нехитрым ритуалом заманить на Перепутье тех, кто потенциально может туда попадать… Силы будут неравны. Гусев же рассказывал. Терпение. Главное, терпение.

– Вода камень точит, – согласился я.

На расхожую поговорку Ярик отреагировал странно:

– С камнем еще только предстоит разобраться. Сначала Кшесинская.

– Зато у нас есть это.

Я потряс в воздухе непонятным амулетом, который больше всего напоминал круглый кусок пластика с выжженной серединой. Можно повесить на шнурке и таскать на шее. Размером он был с обычную хлебную сушку.

Ярик буквально побагровел. Дернулся, как будто намеревался отвесить мне подзатыльник, но лишь толкнул локтем под ребра.

– Никогда не соглашайся на сделки с Потусторонними без веской причины! – прошипел он. – Понял? Больше никогда!

– Почему?

Я совершенно растерялся. Внешне ребята выглядели обычными детьми. Да, из прошлого века, но неужели даже дети, пришедшие с Потустороннего Перепутья, способны на подлости?

– Потому что, соглашаясь, ты еще не знаешь условий. И не знаешь, на что подписался. Они могли сказать тебе прыгнуть вниз с моста или удариться головой о ступени особняка. И ты бы сделал. Как миленький бы сделал! – Ярик все больше расходился. – Радуйся, что сейчас тебе повезло.

– Радуюсь, – эхом отозвался я, мгновенно сникнув. – Как это работает?

– Дай сюда.

Ярослав забрал амулет, повертел в руках. Хмыкнул. Зажал непонятный кругляш между большим и указательным пальцем. Поднес к моему лицу:

– Глянь.

Я послушно подался вперед, взял вещицу.

Мир поблек, точно из него слили лишние краски, оставив ржавую сепию. Я поводил странным амулетом, покрутился на месте. Дома и улица выглядели прежними – быть может, потому, что были здесь и век назад, и даже больше. А вот люди исчезли. Тротуары – деревянные, а не из привычного асфальта – оказались пусты.

Я навел кругляш на место, где стоял Ярик, и не увидел ничего. Поднес ладонь к лицу – в буром оптическом искажении «талисмана» пальцы вспыхнули неярким оранжевым свечением. Свет пульсировал, как будто в такт дыханию.

Ярик потеснил меня. Заглянул в отверстие:

– Сто лет таких не видел.

– Не видел чего? – не понял я.

– Зачарованных вещиц. У них много названий, но суть одна – прокол на Перепутье. Только как это поможет в поиске Кшесинской?

Решив проверить спонтанную догадку, я опустил амулет и подсветил асфальт. Возле ног дрожала зависнувшая в пространстве ярко-оранжевая нить. Один ее конец растворялся в пустоте, возникая как бы из ниоткуда. Второй терялся далеко впереди, убегая за поворот трамвайных рельсов.

– Путеводная нить! Серьезно?

– Ты же хотел подсказку? Не зря на голове стоял.

– Но куда она ведет? Вот бы были грифоны… – протянул я с непонятным даже мне самому сожалением. Не хватило, называется, американских горок без страховки?

Ярик покусал губу в задумчивости, щелкнул пальцами и полез за телефоном. На мое недоумевающее выражение лица ответил просто:

– Когда магия временно бессильна, на смену ей приходят современные технологии.

…Я чувствовал себя персонажем фильма. Таким, знаете, персонажем крутого боевика, где герой с его напарником запрыгивают в такси и кричат водителю: «Следуй за той машиной. Быстро! И фары погаси!» – и начинается захватывающее дух преследование по городу.

Я мельком подумал, что, в принципе, никогда не ездил на такси так часто, как за последние дни. На вопрос «сколько с меня?» Ярик махнул рукой и простодушно сообщил, что рассчитаемся, когда найдем Ключ-от-каждой-двери и наставим рога всем Потусторонним.

Мне бы его уверенность и оптимизм…

Водитель оказался мрачноватого вида смуглым парнем чуть постарше нас и с первых же секунд недовольно заявил, что оплата у него только за наличные и если что-то не устраивает, то пусть Ярик отменяет заказ и вызывает другую машину.

Мы в это время уже толкались на светофоре возле съезда с моста, и вылезать куда-то из средней полосы оказалось бы, мягко говоря, неудобно. Ярик, который явно не прочь был поскандалить, насупленно протянул водиле тысячную купюру, на что тот пообещал в следующий раз непременно «влепить единицу» за неудобный подъезд к точке посадки (заслуженная, впрочем, претензия: такси мы вызывали прямо с середины Троицкого моста, убедившись, что нить не обрывается за соседним поворотом, а тянется дальше).

Ярик стиснул зубы, однако промолчал. Придвинулся поближе и глянул сквозь амулет. Мир снова окрасился сепией. Мелькнула впереди, под колесами подъезжающего к остановке автобуса, оранжевая тугая нить.

– Ну что там?

– Пока прямо.

Нить упорно вела на Васильевский или куда-то в ту сторону.

– Теперь направо…

– Теперь направо, – сказал Ярик водителю.

– У вас вокзал конечной точкой стоит, – холодно и как-то безапелляционно заявил таксист.

– Надо кое за кем заехать. За девушкой. Мы доплатим.

Парень пробурчал нечто невнятное, но все-таки повернул.

На Дворцовой набережной встряли в созданную кортежем туристических автобусов толкучку. Затем медленно, с черепашьей скоростью, проехали мимо следующего моста.

Нить упрямо вела вдоль реки.

Возле Сенатской площади, однако, круто вильнули влево, оставив позади безлюдный причал с набережной. Таксист, явно посчитавший нас не совсем в себе, вопросов касательно маршрута больше не задавал.

В окне показался и снова исчез «Медный всадник». Я различил знакомую надпись, выбитую на камне: «PETRO primo CATHARINA secunda». Мозг, увлеченный поиском в памяти всевозможных фактов, против воли подкинул парочку строк и про воспетый Пушкиным памятник.

Народная молва гласила: якобы Пётр Первый сам благословил скульптора Фальконе на создание «Всадника», явившись к тому во сне и предсказав мастеру величие и славу на века, если поклянется верой и правдой служить своему царю и сотворит памятник, достойный великого государственного деятеля.

И вроде бы «Медный всадник» считался чем-то вроде оберега города. Недаром пришедший к Александру Первому во сне император наказывал не увозить скульптуру из Петербурга во время войны 1812 года, хотя тогдашний царь планировал спрятать «Медного всадника» в Вологодской губернии, боясь наступления французов.

Я подумал, что уж больно охотлив Пётр Алексеевич до блуждания по чужим снам, и собирался сказать об этом Ярославу – не зря же именно про основателя города тот читал в первую нашу встречу, – но заметил, как упругая путеводная нить качнулась влево.

Следом за скульптурной композицией великого царя навстречу выплыл монументальный Исаакиевский собор со знаменитой колоннадой и ангелами на фасаде и вокруг купола.

Ангелы…

Я глянул сквозь амулет, но нить упрямо вела прочь, обходя Исаакиевский по широкой дуге. Следом, будто заговоренное, свернуло и такси. Мы вклинились в пробку на Невском.

И тут что-то произошло. Невидимая нить дернулась и потянулась в арку ближайшего двора.

– Туда, – от волнения начав говорить шепотом, указал я на подворотню.

– Приехали! Сворачивай! – крикнул Ярик водителю.

– Вам же до вокзала? – мрачно осведомился он. – Э-э-э, сдачу дам как до вокзала.

– Сворачивай, говорю!

Машина прижалась к обочине возле остановки. Под сигналы автобуса, которому водила перекрыл путь, мы выскочили наружу и остановились напротив глухой решетки.

Кажется, и правда приехали…

– Нашли? – поинтересовался Ярик.

Я сверился с амулетом.

Нить указывала на двор, свободно проходя сквозь прутья решетки. Я толкнул скрипучую калитку – к удивлению, оказалось не заперто.

– И зачем такой крюк сделали? Ведь можно было сразу на Невский и сюда.

Я спросил это просто вслух, без особой надежды на ответ, но Ярик насупился:

– А мне откуда знать? Ты о чем вот думал, когда брал амулет в руки в первый раз?

– О Кшесинской, само собой, – сказал я и все же задумался. Точно ли об одной Кшесинской?.. Наверное, еще о Ключе. Может, стоило искать сразу Ключ?

Ключ – или, точнее, ключи́, о которых, правда, ничего не известно. А как искать и как думать о том, о чем почти ничего не представляешь?

– В любом случае я бы не доверял потусторонним штукам слишком сильно, – решил Ярик и первым прошел через калитку. Я спрятал амулет в карман и шагнул в подворотню следом.

Если двор и припасал сюрпризы подобно фокуснику с картами и голубями в рукаве, то явно не спешил делиться ими прямо с порога со всеми приходящими. Шестигранный, он умудрился вместить с десяток машин и полдюжины железных дверей с вывесками вроде «Бутик меха», «Лабиринт страха» и «Бистро круглосуточно». С деревцами и декоративными фонариками на клумбах. В дальнем конце виднелась еще одна решетка в следующий двор. Синяя табличка извещала приходящих: «Лестница № 3».

– И где здесь ангел? – спросил я, сбитый с толку, оглянулся и вдруг обнаружил, что стою посреди двора в полном одиночестве. Сделалось жутко. Секунду назад заходили вместе, а теперь Ярик исчез.

Я заозирался по сторонам. Вернулся к решетке, которая отделяла двор от Невского. Точнее, думал, что вернулся. На месте прежней калитки теперь возвышалась глухая стена, перегородившая проход в арку. Возле нее громоздились грязно-зеленые мусорные контейнеры с раззявленными крышками-пастями. Обшарпанную кирпичную кладку украшала пара баллончиковых надписей.

Я попятился обратно во двор, остановился посередине. И заметил теперь: исчезла не только калитка – куда-то пропали все вывески магазинов и машины жильцов. По голой бетонной площадке с проплешинами редких палисадников гулял ветер.

Картинка до боли напоминала неподвижный пейзаж, увиденный недавно из окна кухни. Потустороннее Перепутье. Место без Времени. Значит, я попался в какую-то ловушку. И оно затянуло меня, а Ярика оставило во дворе.

Или не ловушка? Подсказка?

Вторая калитка в дальней части двора скрипнула, створка отошла вперед, привлекая внимание и как бы приглашая войти. Решив играть до конца, я медленно приблизился, отвел ее в сторону. Заглянул внутрь.

Второй двор оказался значительно меньше первого. И уже без всяких магазинов. Часть его перегораживала стена с законопаченными окнами. Снизу в наклон шла арка. Вход в крошечный угловой закуток напоминал отверстие каменной пещеры. Откуда-то сверху лился рассеянный свет.

Я завернул туда, запрокинул голову.

И все понял…

«Там, где ангел смотрит на город…»

Резкий излом крыш действительно рисовал фигуру, отдаленно напоминавшую распахнутые крылья ангела. Внутри образованного крышами силуэта бежали быстрые кучевые облака.

По стенам тянулись к небу водосточные трубы. Окна, сплошь темные, наводили на мысли, что в этой части дома уже давно никто не живет. Или их перекрыли изнутри, не снимая рам. Толку от таких окон, через которые все равно видно лишь стену в паре метров напротив?

Я встал в углу, прижался спиной к стене и, прикрыв глаза, подумал о Кшесинской, воскрешая из памяти черно-белый портрет, когда-то увиденный в Википедии.[78]

Мимо прошуршала ткань, послышались тихие шаги. Невесомое дыхание коснулось щеки. Я вздрогнул и распахнул глаза. В воздухе зарябили цветные мушки, и сначала показалось, что я принял за фигуры падающие внахлест тени.

В противоположном углу двора стояла женщина. Невысокая, но статная. Чернобровая и черноволосая. Как со знаменитого своего портрета…

– Матильда Феликсовна?

Она обернулась, будто только что заметила меня. Горделиво вскинула голову, проплыла мимо, не сводя пристального холодного взгляда.

Побитое молью длинное платье с кринолином болталось на приме-балерине как на портновском манекене. В какой-то момент подумалось: а существует ли что-то под этим платьем? Ступни, крепкие, бутылочной формы голени, бедра? Или только колышущаяся с шорохом пустота?

– Да? Вы знаете мое имя. Мы знакомы?

Кшесинская остановилась и прислонилась плечом к арке, перегородив мне путь отступления.

– Я… – запнулся. – Я ваш праправнук.

Опять стало неловко и непонятно: протянуть руку? Поцеловать руку? Поклониться? Показать, на худой конец, паспорт с фамилией?

– Как похож на меня, – сказала Матильда ничуть не удивленно, разглядывая меня. – И тот же точеный нос, как у Николаши.

Сама Кшесинская походила на молодую версию тети Раи: та же тонкость, те же плавные, исполненные достоинства и сдержанных чувств движения, та же трепетная натянутость горла, та же кожа цвета слоновой кости и острые скулы в сочетании с темными, пронзительной глубины глазами. Будто умудренный веками дух смотрит на мир из оболочки юного гибкого тела, прикидываясь цветущей девушкой.

– Я вас не так представлял, – признался я, чтобы нарушить неудобное молчание.

– Возраст? – Балерина внезапно рассмеялась, откидываясь на стену, как княжна Тараканова на одноименном полотне Флавицкого. Глаза блеснули колкой радостью. – Я умерла в девяносто девять лет! Но что смерть, если душа – душа! – молодая!..

Волосы на затылке взлохматились. Что-то сумасшедшее, первозданное, дикое читалось во взгляде балерины.

– Но здесь вы можете выглядеть, как пожелаете, не так ли?

– Кто ты? Тебе все известно. Откуда?

Кшесинская оттолкнулась обеими ладонями и вмиг оказалась возле меня. Холодные бархатистые глаза уставились… нет, не в лицо – прямо в душу. Ростом прима-балерина оказалась значительно ниже меня, но вверх глядела так, словно готова была сию же секунду схлестнуться в смертельной битве.

Мне сделалось жутко под ее взглядом.

– Ваш праправнук. Я же говорил…

– Что тебе нужно?

– Не мне. Они нужны не мне.

– Ключи? – Кшесинская всплеснула руками, вздохнула резко, точно ахнула.

– Я пришел, чтобы поговорить, – сказал я, потому что понял: если промолчу, все пропало. Балерина исчезнет, растворится, и я останусь один. Ни с чем.

– Приходил тут недавно. Тоже за ключами.

– Кто?!

Матильда недоуменно пожала плечом. Будто такой вопрос ее удивил.

– Имеет ли теперь значение? Я послала его к черту! Без меня никому в целом свете не отыскать ключи! Не бывать иначе!

– Как вас нашли Потусторонние?

Кшесинская вспыхнула:

– При чем тут Потусторонние?

Я растерялся:

– А кто еще?

– Так ты не из Института?

Теперь Кшесинская выглядела по-настоящему удивленной, а странная логика ее перехода с Потусторонних на принадлежность к НИИ ГИИС ускользнула от меня.

– Нет. У моей подруги, – слово сорвалось с языка быстрее, чем я успел подумать о содержащихся в нем смыслах, – пропала сестра. И другие дети пропадают в городе. Потусторонние призвали Духа…

– Это в их манерах, – перебила Матильда. И вздохнула мечтательно. – Всегда хотела второго сына. Пока была молодая.

Стремительно подавшись навстречу, Кшесинская прильнула к моему боку, взяла под локоть. Матильда не была призраком в привычном, бесплотном понимании. Но холодом от нее веяло прямо-таки могильным.

– Василя. Басилевса.

– Почему же не завели? – осторожно спросил я, только чтобы продолжить разговор.

Она отвела взгляд:

– Война. Революция. Какие дети?

Балерина помолчала, кусая острыми зубками пухлую нижнюю губу. Продекламировала нежным птичьим голосом:

Балерина вздохнула поглубже. Крикнула пронзительно в высоту бетонного мешка двора:

– Размышляя о причале, по волнам плывет «Аврора», чтобы выпалить в начале непрерывного террора!..

Эхо подхватило и разнесло голос. Над далекой крышей послышалось хлопанье птичьих крыльев. Матильда очнулась. Выпрямилась. Поправила проеденные молью складки платья. И вдруг подавилась смехом:

– Мы любили друг друга! Мы так любили друг друга! – Раскинув руки в стороны, Матильда закружилась, мотыльком порхая вокруг меня. – Ты знаешь, что найти Ключ-от-каждой-двери могут только истинно любящие души? Те, которые предназначены друг другу судьбой?

– Это легенда? – припомнил я рассказ Гусева о ключах и аптекаре Вильгельме Пеле.

– Это истина! – Платье возмущенно подскочило, по инерции продолжая кружиться, хотя Матильда уже замерла, надменно вскинув точеный подбородок и расправив плечи. – Создатель ключей, как великий волшебник и алхимик своего времени, знал, чего ищет. И нашел. Формулу любви.

– Формулу любви? Как граф Калиостро? – Я проглотил нечаянный смешок, и правильно: Кшесинская предупредительно вскинула брови. – Но ключи?

– Что ключи?

– Пель спрятал их. Теперь прячете вы. Почему?

– Не знаю. – Балерина капризно дернула худым округлым плечиком. – Ключи от Времени-Пространства. Мы собрали их. За исключением пары частей. Удивительно: знатные, образованные семьи хранили их множество лет, сами того не подозревая.

– Сколько их? – подступился я с новым вопросом.

Кшесинская хитро сощурилась:

– Подумай сам хорошенько, – и взмахнула рукой. – А впрочем, если тебе суждено, то и так поймешь. Рано или поздно. Петербург – такой стихийный город. Недаром на излете восемнадцатого века его так полюбили алхимики, а следом – масоны и всякие прочие, служившие по большей мере Потусторонним. Кстати, мы с Ники были знакомы с одним алхимиком.

– С Вильгельмом Пелем?

– Смекаешь, – улыбнулась Матильда. – Правда, к тому моменту он был уже совсем плох. Делами аптеки управлял Александр, его сын. Титул колдуна он унаследовал вместе с лекарственным производством и алхимической лабораторией в подвале. Так вот… – Манера Кшесинской внезапно перепрыгивать с тему на тему напоминала мне старинный пластиночный проигрыватель со сбитой балансировкой иглы, то и дело скачущей с одного места пластинки на другое. – Вот. Но оба наперебой твердили нам про пятый элемент, без которого любое колдовство не имеет самой большой своей силы. Пятый элемент, кажется… – Матильда нахмурилась и потерла лоб. – Кви… кве…

– Квинтэссенция.

– Правильно. Но знаешь ли ты, что это такое?

Кшесинская прильнула ко мне и выжидающе уставилась в лицо своими черными, цвета бездны, выразительными и пугающими глазами в ожидании ответа. Я судорожно сглотнул.

– Любовь? – вспомнил я разговор с Гусевым и слова аптекаря о том, что именно любовь – ключ ко всему на свете.

– Бинго! – воскликнула балерина, радостно всплеснув руками.

– И где же эту любовь найти? – озадачился я.

– А вот этого я тебе, милостивый, не скажу. Да и никто не сможет. Собрать ключи было сложно. Очень сложно. И все равно они принесли столько несчастий. – Взгляд Матильды сделался рассеянным, смотрящим внутрь, в память минувших веков. – Как сейчас вижу его голубые глаза с таким добрым выражением. Я перестала смотреть на него только как на Наследника, я забывала об этом, все было как сон.[80] Его мать запретила нам видеться в доме моего отца. Мы встречались в карете, стоявшей в переулке. Он снял для меня дом. Знаешь, как он меня называл? Ангел!

– Что случилось потом? – быстро спросил я, пока Кшесинская вновь не ударилась в воспоминания.

– Революция. Война. Еще одна война, гражданская. Провокации от Потусторонних. Наводнение.

Она обвела рукой пространство, точно пытаясь обхватить весь мир или же попросту привычно кланяясь с театральных подмостков после выступления. Слова шли вразрез с ее поведением. Но, может, просто так было легче? Не настолько больно?

Я поднял взгляд и с удивлением обнаружил, что кругом стало темнее. Возможно, облака закрыли солнце и затянули крошечный просвет в виде ангела. Дворы-колодцы всегда грешили темнотой.

Но примечательным было другое. Двор внезапно поблек, а фигура Кшесинской, наоборот, проступила объемнее и четче. Так проявлялись фотографии на старых пленочных полароидах. Стих шум Невского, пространство окутала вязкая тишина.

Казалось, призрак балерины тянул из мира все цвета и звуки. Все живое.

– Но как? Почему это происходит? Если Институт следит за целостностью границы между мирами?

– Они могут следить за чем угодно! – нетерпеливо перебила Кшесинская. – Но дело остается прежним: примерно раз в сотню лет им удается скопить силы, чтобы нанести удар.

– Последнее наводнение случилось в тысяча девятьсот двадцать четвертом, – вспомнил я.

– А какой сегодня год? – невинно поинтересовалась Матильда.

– Двадцать четвертый, – цепенея, отозвался я.

Кшесинская охнула и поднесла пальцы к губам. Да так и застыла. Полупрозрачный мираж. Статуя из лунного камня.

– Берегись, дружочек! – схватив меня за локоть, горячо прошептала она, но от дыхания, поднимающегося изо рта, доносилась лишь холодная испарина. – Грядет что-то страшное. Вы должны защитить себя. И наш город. И людей.

– Как? Если мы не знаем, где ключи.

– Ты любишь кого-нибудь? – спросила она без перехода, резко, и этот напор лишал любого права на хитрость. На ложь или ошибку.

Я подумал о Наде, о родителях, даже о Раисе Пантелеймоновне. Подумал о театре, где проработал два года и чей коллектив воспринимал как маленькую семью. И кивнул.

– Хорошо.

Кшесинская хотела сказать что-то еще, но опять застыла. Глаза едва заметно поменяли выражение. В них появилась искра: смесь из трепетного желания помочь, горечи и неопределенной пока, хотя и озорной догадки.

– Части Ключа спрятаны в трезубце Нептуна. Я обещала Ники, что никому не скажу, где похоронена наша тайна. Ни в этом мире, ни в загробном. Но я могу дать подсказку. Трезубец Нептуна, запомнил? Между небом и землей. Потусторонним даже с их хитростями никогда до них не добраться. Потому что небо. Понимаешь?

Я кивнул. Хотя не совсем понимал.

– Спасибо.

– И еще… – Кшесинская привстала на цыпочки и быстро зашептала мне на ухо. Каждое слово будто впечатывалось в мозг, оставляя светящийся прохладный оттиск. – Выполнишь мою просьбу, когда найдете Ключ? – спросила она, закончив.

Я снова кивнул и брякнул раньше, чем вспомнил о предостережении Ярика никогда не заключать сделок с Потусторонними:

– Обещаю.

Бледные губы Кшесинской расплылись в лучезарной улыбке. Искренней и, будь она жива, совершенно растопляющей сердце.

– Так надоело здесь оставаться.

Я огляделся. Пространство вокруг посерело, выцветая до пепельной пергаментной хрупкости. Во дворе по-прежнему было тихо: ни хлопанья окон, ни голосов, ни шелеста шагов снующих туда-сюда жильцов. Подъездная дверь оставалась плотно закрытой, а арка подворотни – пустой. И даже шум близкого проспекта и крики вездесущих чаек, кружащих над городом в любой сезон, растворились, попав в вакуумную ловушку безвременья.

– Мне нужно идти, – сказал я, мягко высвобождаясь из хватки балерины.

Кшесинская надула губы, нахмурилась. На этот раз с затаенной в глубине души злостью.

– Может, останешься? Останься. Мне так долго было не с кем поговорить. А тут – родная душа, плоть от плоти. – Она странно облизнула кончиком языка губы. – Вижу, ты неглупый. И симпатичный. Поговорим о чем хочешь…

– Простите. – Я попятился. – Я не могу. Ключ…

– Ключ… – Кшесинская что-то вспомнила и мгновенно поникла. – Тогда оставь мне что-нибудь взамен. На память. – Она требовательно протянула руку, то ли желая опять коснуться меня, то ли ожидая подарка.

Я машинально прощупал карманы. В одном лежал амулет. Я вытащил его, взвесил на ладони. Заметил, как загорелись глаза Матильды.

– Подойдет?

Она цапнула амулет с раскрытой ладони, и тот скрылся в потайных прорезях ее платья.

– Я… мы найдем Ключ! Обещаю!

– Между небом и землей! – прокричала балерина мне вслед. – Не забудь!

Внезапный ветер унес голос в сторону, налетел на меня, подтолкнул в спину. Пользуясь моментом, я нырнул под низкую арку и, не оглядываясь, пробежал через первый большой двор до калитки на проспект.

Шагнул вперед и точно провалился навстречу улице. Треснула невидимая грань, отделявшая тихий дворик от живого мира повседневности, снующего сотней ног по тротуарам, подгоняемого гудками автомобилей и окликами зазывал с рекламными буклетами.

Я запнулся о выбоину в тротуаре и чуть не упал, но вовремя вернул равновесие. Обернулся, всматриваясь в скрытую решеткой полутемную арку.

– Вам подсказать что-нибудь? – спросил участливый голос.

Я заметил возле калитки женщину с собакой. Она рылась в кармане в поисках затерявшегося магнитного ключа, а мелкая собачонка крутилась между ног, путая их поводком.

– Н-нет, спасибо большое.

– А то у нас часто курьеры во дворе теряются, – продолжала незнакомка, не поднимая головы и то ли не слыша, то ли не принимая во внимание моего ответа. Ей было лет пятьдесят на вид. Химическая завивка превращала ее прическу в подобие объемной меховой шапки. Издалека было не отличить, настоящие это волосы или что-то вроде парика. В модном кислотно-розовом пуховике ее руки казались неповоротливыми, негнущимися. – Ничего сложного, но их как леший водит. То вход не могут найти, то нужную дверь, то выйти обратно. Всего два смежных двора, куда теряться?

– Но ведь теряются, – осторожно возразил я, чувствуя запоздалый страх, подкашивающий колени.

– Ага! Или призраки их уносят, – хихикнула собачница и тут же одернула питомицу, полезшую нюхать впечатанный в асфальт фантик: – Эля, фу!

Я не знал, специально ли она сказала про призраков или просто ляпнула первое, что пришло в голову, но по спине волной прошел неприятный мороз. Сразу на ум пришли слова и нежные поглаживания Кшесинской по руке: «Может, останешься? Вижу, ты неглупый. И симпатичный. Поговорим о чем хочешь…»

Я уже было открыл рот, на ходу формулируя вопрос, чтобы не показаться женщине странным, но произнести вслух ничего не успел. Откуда ни возьмись на меня вылетел Ярик и, подхватив под локоть, поволок прочь от входа во двор. Свободной рукой он держал подставку с двумя бумажными стаканами кофе и пакет из булочной.

– Вот ты где! Ты хоть в курсе, который час?

Я огляделся. Мы оказались на холодном, продуваемом углу Невского и Адмиралтейского проспектов, почти у самой кромки прозрачного еще Александровского сада. Набравшее синевы текучее небо низко висело над крышами, обещая скорый дождь, а еще – недалекий вечер. Я поискал глазами ближайшие уличные часы, но не нашел.

– Сколько времени?

Мимо деловито сновал не замечающий нас народ. Обычное дело. Центральный проспект, оживленный и пульсирующий в любое время дня и даже ночи. По вечерам Невский заполоняли толпы людей: возвращавшиеся с работы и отдыхающие, посетители многочисленных кафе и баров с примыкающих улиц, гуляющие туристы. Тротуары превращались в сплошную толкучку, поэтому вечерний Невский я не сильно любил. Но и сейчас движение вокруг творилось интенсивное.

Ярик хмыкнул и сунул мне остывший стакан с кофе.

– Почти три часа дня. Обед ты пропустил. – Словно в доказательство слов, следом за кофе в руках у меня оказался бежевый конверт для выпечки. Еще теплый. – На, вот.

От неожиданности я дернулся в сторону. Уж очень походила бумага на ту, куда завернули собранный с пола прах Потустороннего. Но секунду спустя я сообразил: ничего страшного.

– Что это было? – все еще недоумевая, переспросил я, раскрыл сверток, вдохнул дразнящий аромат теплого хлеба и почувствовал, как в желудке томительно заурчало.

Ярик пожал плечами как ни в чем не бывало:

– Расплатился за разговор своим временем. Они ж Потусторонние – время у них в почете.

Отложив вопросы на пару минут, я впился зубами в хрустящий угол булки.

– Удалось что-то выяснить?

Ярик, в отличие от меня, ждать больше не собирался. Оно и понятно: проторчать без дела полдня, когда для меня прошло от силы минут пятнадцать-двадцать.

– Неф-тун, – пробубнил я, роняя крошки.

– Что?!

К остановке неподалеку от пешеходного перехода с шумным пыханьем причалил автобус, заглушая и без того невнятный ответ.

– Трезубец Нептуна, – повторил я по-нормальному, кое-как дожевав. И с удивлением обнаружил, что в конверте пусто. Никогда так рьяно еще не поглощал выпечку. И незаметно.

Благодарность Ярику вместе с сытым теплом разлилась внутри. Мгновенно захотелось спать, чем я и поделился с Ярославом вслух.

– В безвременье отоспишься, – отрезал он. – Если мы не справимся, то весь город окажется там. Кшесинская ничего тебе не сделала?

Я потер предплечье. Холодные прикосновения балерины оставили на рукаве выцветшие следы. Рука под ними неприятно ныла, как от тупого удара. Но, в общем-то, ничего страшного.

– Нет. Надеюсь, у тебя есть идеи, куда дальше?

Ярослав поскреб затылок – совсем как те дети из особняка – и метко зашвырнул пустой стакан в ближайшую урну.

– На самом деле есть одна мысль…