Светало медленно, точно солнце вместо воды увязло в липком крахмальном клейстере. Раз в пятнадцать-двадцать минут Медина кидала взгляд через плечо, но в квадратном просвете между зданиями, выходящими к заливу, по-прежнему оставалось темно, как на известной картине Малевича.

Часов в пять утра небо из дымно-фиолетового наконец превратилось в стальное – незаметно и резко, будто по щелчку выключателя. Площадка перед входом в клуб опустела. Свежим курганом высилась у стены гора спаленных курток, выкинутых из гардеробной. Над кучей мерцал неоновый логотип заведения. Такой случайный арт-объект казался Медине вполне достойным «Эрарты».

Машины пожарных, полиции и скорой разъехались еще давно. Репортеры телеканала потоптались-померзли, поприставали к напуганным гостям с вопросами и, спрятав любопытные носы в воротники курток, отчалили тоже. Ворота «Севкабеля» заперли, они остались одни: Медина, Артур и Володя.

Оказаться замеченными они не боялись: отвод глаз действовал даже на камеры видеонаблюдения, не только на людей.

Двери клуба оставались гостеприимно распахнутыми. Его Потусторонний владелец уже не мог их закрыть. Но до того, как все стихло, к клубу прокралась невзрачная рыжеволосая девица, заперла вход на ключ и ушла, не оборачиваясь. Потусторонняя или нет, выяснить это без контакта было невозможно, поэтому Медина проследила за удаляющейся фигуркой вплоть до центральных ворот и почти тут же забыла о визите.

Теперь же от нечего делать Медь села на уцелевшую тумбу музыкального динамика и заболтала ногами в удобных сапогах на низком, устойчивом каблуке. Мысли лезли в голову тревожно и требовательно.

Она в очередной раз покосилась на телефон, но мобильник молчал. Его высочество Хранитель Скворцов изволил заниматься другими неотложными делами, оставив оперативную группу на бестолковое, потому что совершенно бесполезное, дежурство.

У аккумулятора оставалось двадцать процентов заряда. Медина вдавила кнопку выключения. Экран телефона погас. Включит в следующий раз через полчаса.

Володя бродил где-то неподалеку. Арчи ковырялся палкой в остывшей золе, совсем по-ребячьи, и лишь изредка поглядывал на сестру.

А Медина мерзла и злилась. И думала-думала. Стоило остаться наедине с собой, мысли по-прежнему захлестывали ее целиком.

Она поерзала, достала из внутреннего кармана куртки сигареты и зажигалку и закурила – дымно, с чувством, с расстановкой. Как завещал классик.

Ее воспоминания пахли никотином, протухшими половыми тряпками, которыми воспитанники детдома драили родные пенаты, и теми редкими моментами одиночества, что удавалось выкрасть между уроками и рабочими повинностями.

Одиночество в свою очередь воняло хлоркой, рассохшимся деревом подоконника и канализацией – учительский туалет на втором этаже не работал, сколько Медь себя помнила. На двери покачивался внушительного размера замок, но разве ее это останавливало?

Правда, один раз ее застукали…

«Дымишь как лошадь, – водя носом над одеждой Медины, плевалась престарелая тетка-воспитательница, которую возраст и нелегкая доля разнесли до состояния „поперек себя шире“, что провоцировало ненависть ко всему живому, молодому и подвижному. – Признайся, дымишь? Увижу сигарету – шею сверну! Падаль подзаборная! Гнусь паршивая! Нарожали на мою голову!..» – и дальше по накатанной. Минут на десять.

Голос старшей воспитательницы напоминал шестнадцатилетней Медине визг циркулярной пилы, помноженный на истошный вопль бегемота в брачный период.

Она выслушивала брань молча, тихонько сидя на шаткой табуретке в углу кабинета, чтобы не схлопотать очередную звонкую оплеуху. Только фыркала мысленно.

Как будто лошади умеют курить. Те, по мнению Медины, наоборот, были крайне хрупкими созданиями, от одной капли вышеупомянутого никотина приказывавшими долго жить.

Затем ее сдернули с места и твердыми, неприятными руками грубо обыскали. Выхваченная из кармана пачка «Кэмела» полетела на пол. Следом за ней на пол полетела и сама Медина. Соленая влага наполнила рот, зазудели десны. В голове поднялся гул.

Издалека, совсем-совсем со стороны, словно из другого мира, донесся стук упавшей табуретки.

«Жри. Всю пачку жри!» – в звенящих от удара ушах взорвался возглас. Стопка личных дел воспитанников одним махом взметнулась со стола и рассыпалась, усеивая паркет листами с фотографиями три на четыре – словно ориентировками на пропавших без вести.

Ее схватили за шиворот, комкая распущенные волосы, зло толкнули лицом в пол и снова заорали: «Жри!»

Память Медины пахла съеденным табаком, слезами, унижением и папиросной бумагой…

Медина вынырнула в настоящее, как выныривают из кошмара, – рывком, обливаясь холодным потом, с чечеткой сердца, бьющегося где-то в висках.

Подошедший Володя тронул ее за плечо:

– С тобой все в порядке?

Глаза с восточным разрезом смотрели обеспокоенно. Черные, обсидиановые. Глаза прирожденного колдуна, которому его предназначение известно с раннего детства.

Вот только настоящий мир магии не похож на рассказанные у камина сказки – чуть жутковатые, фальшиво серьезные, но с непременно хорошим концом.

Медина знала это назубок, как дважды два – четыре.

– Более чем. – Она сбросила руку, стремительно встала и прошлась туда-обратно, разминая затекшую поясницу. – Отчет?

– Периметр пуст. Потусторонней активности не зафиксировано. Подкрепление не требуется, – оттарабанил Володя привычной скороговоркой.

Периметр. Потусторонний. Подкрепление.

Три «П».

– Пойду проветрюсь, – бросила Медь в тон коллеге, затянулась последний раз и побыстрее свернула за угол, чувствуя спиной взгляд Арчи.

Каблуки звонко стучали по каменной плитке, от стен дробью отскакивало эхо. Стеклянные скульптуры глядели сверху вниз на Медину с недоумением.

Она поежилась, подняла воротник, втянула голову в плечи. Несмотря на ветер и сырость, на открытом пространстве дышалось легче.

Горький дым верным псом следовал за ней по пятам вместе с сотворенным братом «отводом глаз». Чужая магия вместе с утренним морозцем покалывала кожу сквозь куртку. Зная, как привлекательно никотин действует на низших Потусторонних, Медина никогда не курила на службе. Но сегодня был особый случай.

Выходя из цветочного, она краем глаза увидела Ярика возле машины Скворцова и быстрее, чем успела подумать хоть о чем-то, пригнулась и юркнула за угол. Прижалась спиной к стене и в несколько глубоких вдохов попыталась выровнять дыхание. Сердце учащенно колотилось в груди. Такого с ней не случалось даже во время допросов. Даже в ходе примордиализации, которую Медина наблюдала, не зажмуриваясь.

Придя в себя, она догнала Артура и Володю в переулке, выждав, пока машина Хранителя тронется от бордюра. Возле входа в клуб еще работали пожарные и рассеивался едкий запах гари.

– Все в порядке? – в первый, но не единственный раз за вечер спросил Арчи, шестым или каким-то другим неведомым никому чувством угадав обман.

Медина кивнула. Беспокойство брата было самым чистым и искренним из всех, что она когда-либо слышала, но тянуло за собой слишком много разъяснений, поэтому она смолчала. Вместо ответа ласково взлохматила пальцами невесомые кудряшки Арчи.

Медь подошла к парапету, цепко обхватила металлическое ограждение обеими руками, втянула носом воздух и запрокинула голову. Ветер полоскал распущенные волосы: медные пружинки, рыжий пух, как называл их Великорецкий. Витольд Петрович. Витольд. Витя…

Сигарета дотлела и обожгла пальцы. Медина дернулась, выронила фильтр с нависшим столбиком пепла, затоптала каблуком. Тотчас вернулись промозглость и холод, простор и соль большой воды. Впереди кружевным узором проступал из тумана вантовый мост западной скоростной дороги.

А еще…

Издалека легким дыханием донеслось ощущение неправильности. Как одна фальшивая нота нарушает стройное плетение музыки, как тонкий комариный зуд разбивает вечернюю тишину, так и эта мелкая червоточина рвала ткань безбрежного предрассветного покоя.

Медина прислушалась.

Большинство лозоходов Института чувствовали магию на расстоянии метров трех, максимум – пяти. Но только не Медина. Тонкая незримая нить протянулась поперек набережной, колкой резью коснулась ее волос, скребком провезла по щеке.

Медина резко обернулась.

Из-под фундамента здания, где размещался злополучный клуб, бежала по асфальту длинная, ломаная трещина. За несколько часов, которые оперативная «тройка» проторчала возле клуба, мысль о ней напрочь вылетела у Медины из головы.

Полосатая оградительная лента трепетала на ветру, обмотанная вокруг торчащих из земли шестов арматуры. Пара опрокинутых дорожных конусов валялась тут же.

– Фонит, – вспомнила Медина совсем свежий разговор с Василием и сама не заметила, как произнесла это вслух. Шагнула навстречу. Под ложечкой заскребло, заурчало. Так урчит в чайнике закипающая вода.

А вместе с едва различимым из-за давности отголоском потусторонней магии подкрался к сердцу липкий черный страх. Последний раз Медь чувствовала такое несколько дней назад. А до этого – когда пропал Арчи…

Мальчика из детдома искали недолго, но громко. Медина плохо запомнила его лицо. Он был младше брата на год, и значит, с ней его разделяли целые пять лет, а старшие редко пересекались с мелюзгой. Зато она отлично запомнила поднявшийся в детском доме переполох.

Словно в оправдание тогдашней неумелости и нещадно скупому числу людей, силы на поиск кинули отчаянно и зло. Группы волонтеров собирались у опушки леса, к которому примыкал детдом. Сбившись кучками, какое-то время дышали над картой, точно в акте совместного колдовства, и уходили, не оборачиваясь… Чтобы несколько часов спустя возвратиться ни с чем – разве что с призраком вины и неудачи на дне глаз.

Десять лет назад профессиональные поисковые отряды казались славной сказкой о слишком благоустроенной реальности. Не такой, как эта. Не нашей.

Спустя два дня после начала поисковой операции пропал Арчи. Медина сбилась с ног и чуть не потеряла рассудок…

Он возвратился сам. Через сутки, под вечер. Молчаливый пуще прежнего, дрожащий, мокрый от росы и застывших мутными разводами слез. Но удивительно спокойный. Точнее, опустошенный. Сам отыскал старшего из волонтеров, прошептал несколько фраз. Потом они вдвоем отошли в сторону. Координатор достал карту. Махнул кому-то.

Поднялась деятельная суета. Только ничего хорошего она не предвещала.

Первого пропавшего мальчика обнаружили через два часа. Медина стояла в толпе среди учителей и старших воспитанников, сжимая плечи Арчи, но тот не двигался и не уходил, как она ни упрашивала. Хотел убедиться.

Ноябрьская дымка висела над деревьями.

Различив издалека мелькнувшую белым флагом простыню, в которую обернули тело, Медина не выдержала и кинулась прочь. Она долго и старательно умывалась ледяной водой в туалете на первом этаже жилой части, пока голоса снаружи не утихли.

В самых бестактных областных газетах еще долго мусолили новость о появившемся в лесах маньяке. По телевизору сообщали о халатности, допущенной работниками детдома в адрес воспитанника. Ровесники мальчишки шептались о странной игре: пропасть на сутки и спрятаться так, чтобы никто тебя не нашел. Старшие, не скрываясь, обсуждали влияние различных веществ на организм.

Что случилось на самом деле, Медина так и не узнала. Арчи затаскали по допросам, но добились от него немногого: брат уверял, что пропавший мальчик явился к нему во сне и позвал за собой. А после привел на поляну, к яме, засыпанной кучей лапника. Привел к себе.

Спустя месяц пришли кошмары. Медина подскакивала посреди ночи от криков и, спотыкаясь, бежала в другой конец коридора. Брат кричал и метался во сне по кровати, не в силах проснуться. Воспитатели били его по щекам, брызгали в лицо водой, светили фонариком – без толку.

Арчи превратился в бледную тень. Боялся спать. Рассказывал Медине о душах, которые приходят к нему по ночам. О голосах, которые он слышит. Они звали его на Изнанку. Лишь много позже Медина узнала: так впервые дали знать о себе способности сенсора…

«Только не оставляй меня. Хорошо?» – попросил он, серьезно глядя ей в глаза.

«Конечно. Никогда».

Кошмары и бессонные ночи повторялись раз за разом, пока дирекция детского дома не посчитала лучшим решением направить Артура Решетникова, ученика шестого класса, на лечение в психиатрическую клинику.

Позаботиться об одном воспитаннике и обезопасить других.

Говорят, благими намерениями вымощена дорога в Ад…

Когда Арчи забирали, она билась в чьих-то крепких руках и орала, чтобы забрали ее, а брата оставили в покое.

Если безумие – вирус, то оно должно быть заразно.

Потом, уже в НИИ ГИИС, Медине объяснили: когда очень просишь Город что-то тебе дать, он не отказывает…

…Черная вода приходила по ночам. Медленно подбиралась к подоконнику и заползала в комнату. С пугающей бесшумностью заглатывала предметы, подбираясь все выше и выше.

Медина лежала в темноте, не в силах пошевелиться, и ощущала, как тихо колышется рядом с ней вязкая ледяная бездна. И представляла: вот она обволакивает кожу склизким коконом, пробирается внутрь, затекает в глаза, растворяет волосы и ногти, наполняет органы густой болотной жижей. Стирает память и имя, мысли и суть.

С наступлением бледного ноябрьского утра вода нехотя отступала. Но лишь на время. До следующей темноты. Так отступает зверь, заранее зная, что его добыче некуда деться.

Избавления не наступило и позже: ни в наглухо запертой палате клиники, ни в лекарственном полусне, лишающем воли.

Она хорошо помнила – декабрь выдался отвратительный: сырой, сыплющий то мокрым снегом, то колким подмороженным дождем. Медина лежала на кровати, подтянув колени под полупрозрачным подолом ночнушки к груди. И ждала, слушая щедрую россыпь дождя, барабанившего о карниз снаружи зарешеченного окна. Ждала неизвестно чего.

И неизвестность откликнулась.

В дверь постучали, чего здесь сроду не случалось, и, не дожидаясь ответа, тут же вошли. Волна стылого воздуха от распахнутой двери всколыхнула полумертвую тишину палаты. Медина обернулась. Затравленно, нервно.

…Ему было под сорок, может меньше, – Медина плохо умела определять возраст на глаз. Особенно людей гораздо старше ее.

В джинсах и однотонном свитере той самой вязки, которая любого визуально увеличит в обхвате. Невысокий, широкоплечий, но легкий, подвижный, с танцующей походкой. Не было в нем той кряжистой основательности, которая всем прочим нагоняла лет и внешне, и даже в повадках. А еще был он тоже рыжий – такой, что стены палаты, казалось, зажглись при одном появлении незнакомца, и по блеклому потолку побежали крупные солнечные зайчики.

Медина затаила дыхание. Невольно коснулась волос, от долгого отсутствия воды засалившихся до соломенной твердости. И вмиг почувствовала себя уродкой.

– Привет, – сказал мужчина, подцепил мыском стоявший у двери стул, подтащил к себе и сел, поправляя небрежно накинутый на плечи больничный халат. Обратил к Медине внимательное, но лишенное пристальной изучающей требовательности лицо с тонкими, рыжими же усиками. – Великорецкий Витольд Петрович. Рад познакомиться.

На шее его висели провода наушников. Из ракушек-динамиков звучала неопознаваемая бодрая музыка. Великорецкий слегка притоптывал ей в такт.

– Вы пришли меня лечить? – спросила Медина, уже заранее зная, что ошибается. Мужчина не походил на врача – скорее на увлеченного экскурсовода.

«Здесь у нас замечательный представитель современной абстрактной живописи! Полюбуйтесь! А тут…»

Живая энергия пульсировала в нем. Ей было тесно, и та прорывалась наружу мимолетными жестами: случайно взлохмаченными волосами, ерзаньем на стуле, звонким щелканьем пальцев.

От Витольда Петровича не веяло опасностью: даже свежие капли дождя на плечах и влажные волосы, вопреки обыкновению, не вселяли беспокойства.

Тихий внутренний голос шептал: «Мы с тобой одной крови – ты и я…»

Очень хотелось произнести это вслух, но Медина сдержалась.

– Нет, – задумчиво покачивая ногой, проговорил он. – Хотя лозоходы и медиумы ближе остальных подходят к черте безумия, и если вовремя не поддержать их… Но нет. Не ваш случай.

Он сказал «ваш», точно имел в виду не только Медину, а кого-то еще. Крохотная надежда шевельнулась в груди. Что именно сулила эта надежда, Медина пока не понимала.

– Я только что был у твоего брата. Лишнего слова, конечно, из него не вытянешь. – Великорецкий усмехнулся. Очень заразительно. Медина почувствовала, как уголки губ невольно ползут вверх. И тут же вспомнила об Арчи. Как он? – Я не очень силен в инструктаже, уж прости. Предпочитаю индивидуальный подход. Он надежнее. Гляжу, ты уже обо всем сообразила. В общих чертах.

Он посмотрел на Медину лучистыми зелеными глазами, снова по-доброму усмехнулся в усы. Встал и протянул руку:

– Пойдем.

– Куда?

Она так удивилась, что не посмела шелохнуться. Сжалась на кровати, натянув на себя угол хлопчатобумажной серой простыни, служившей ей вместо одеяла. Даже скрипучая сетка под матрасом на этот раз смолчала.

– Туда, где все такие, как ты.

– Сумасшедшие? – спросила она.

– Особенные.

Наверное, она продолжала смотреть на него неверящим взглядом, потому что Витольд Петрович брезгливо сбросил с плеч застиранный до безжизненной серости казенный халат и изящно повел в воздухе пальцами. Хлипкая оконная форточка дернулась и повисла на одной петле, застряв между откидным и распашными положениями. А затем мягко вернулась на место, ручка крутанулась и зафиксировала створку вплотную к раме.

Стало тише. Звуки дождя откатились вдаль, сделавшись неотличимыми от шипения ненастроенного телевизора.

Медина следила за мужчиной, затаив дыхание. А гость тем временем внимательно разглядывал ее.

Это не было похоже на розыгрыш. Кому нужна дикая, затравленная девчонка, перепутавшая реальность со снами? Кому доставит радость ее испуг, ее непонимание?

– В Институте гипотетической истории тебя всегда будут рады видеть, – произнес Витольд Петрович, когда молчание затянулось. – Но выбор за тобой. Если хочешь остаться…

– Нет! – выпалила Медина так отчаянно и горячо, что испугалась. Но Витольд Петрович только усмехнулся, понимающе и совсем не обидно.

– Тогда через пять минут внизу. Собирайся.

Витольд Петрович встал и вышел в коридор, оставив на месте стул. Неплотно прикрыл дверь.

Она вскочила, встревоженно заозиралась по палате. Вещей, которые требовалось собирать, у нее не было. Только вот куда-то, как назло, запропастились тапочки. А босиком… Кто же выпустит ее, сославшуюся на прогулку, босиком?

– Я забираю Решетниковых, – услышала Медина спокойное, твердое.

– Как?! Что значит забираете? Нельзя! – взвизгнули в ответ за дверью. – Не положено!

– Это не мои проблемы. Я их забираю. Приведите парня. И если хоть волос с его головы… – Витольд Петрович смущенно закашлялся. – Ну, вы поняли…

Послышался неразличимый гвалт, беготня по коридору, окрики.

– Григорий Палыч! Григорий Па…

В диалог вклинился третий голос, мужской, с солидными профессорскими нотками.

Несколько коротких тихих реплик, брошенных гостем, шелест разворачиваемых бумаг и полминуты спустя – сбивчивые извинения.

– Она у нас новенькая, Витольд Петрович. Еще не знакома с порядками, – сообщал «профессор».

– Так познакомьте, – бросил Витольд Петрович и рассеянно добавил на прощание: – До свидания.

Через пять минут Медина и Артур ждали его в машине. Медь крепко сжимала холодную и маленькую руку брата. Выданная ему прежняя одежда болталась на нем как на вешалке. Медина догадывалась, что сама выглядит не лучше.

Она цеплялась за брата так сильно, что на запястьях Арчи проступили красные следы ее пальцев. Отпустить его хоть ненадолго Медина не могла. Боялась, что тогда неведомая сила вновь отберет Арчи и унесет в неведомые дали. Уже безвозвратно.

Хлопнула дверь. Это Великорецкий, болтавший с «профессором» на крыльце, забрался в салон. Вместе с ним внутрь потянулись дождь и сырость, но Витольд Петрович быстро отрезал им путь. Бросил взгляд на тонкие куртки Артура и Медины и выкрутил отопление на максимум.

– Ну что, братцы-кролики? Поехали домой? – спросил Великорецкий, глядя на них в зеркало заднего вида. И столько в его голосе слышалось спокойной уверенности, что Медина разом поняла: можно не бояться.

Великорецкий вошел в ее жизнь стремительно, как заходят домой после долгого отъезда: решительно раздвинул глухие шторы, распахнул заклеенные на зиму окна, пуская свежий воздух и свет. Выкинул хлам, смахнул пыль и включил музыку.

Точно волшебным фонариком с картинками он подсветил в Медине лучшее, помог понять и обуздать себя. Шли годы. И Медь стала ему сначала просто ученицей, потом лучшей ученицей, потом близким другом, потом…

Нет, никакого «потом» между ними так и не случилось. Но все равно Медина была благодарна. Потому что теперь порядок вещей в ее мире наконец устаканился. Сделался спокойным, понятным, предсказуемым. Управляемым.

Мать свою Медина почти не помнила. Об ее насквозь пропитанной спиртовыми парами судьбе не интересовалась. Про неизвестного отца даже не думала. И в общем-то, ни разу не пыталась искать обоих. Боялась, что, если найдет, нарушит протоколы Института и собственноручно отправит на Изнанку еще парочку заблудших душ, зачем-то позвавших в непонятный им мир двоих детей и бросивших их на произвол судьбы.

То, что бессмысленно от рождения, истлевает без остатка. Проваливается на Перепутье без сожаления и не оставляет воспоминаний. Оба ее родителя и так обречены – Медина точно знала это, а потому не волновалась.

Теперь у нее имелась цель. Служение. Смысл. И даже Сила.

Ей, без роду и без племени, плевать было на всяких аристократов, выросших в богатых семьях внутри фамильных особняков. Хотя они и составляли лютую долю работников НИИ ГИИС. Но она стремилась доказать всем, чего стоит. Догнать, а если получится, и переплюнуть их.

У Медины получалось. Она стала главной в боевой тройке. Еще будучи двадцатилетним стажером, предотвратила бунт Потусторонних на Елагином острове. Лучше остальных лозоходов слышала подземные источники и замечала тонкости их перемещений. В конце концов, это она, а не кто-то другой, сцапала сегодня Вольдемара Темникова в клубе «Freemason»!

Вода тоже подчинилась. Отступила. Разгладила и уняла волны. Перестала захлестывать разум, хоть и постоянно напоминала о себе. Хлюпаньем сифона в душевой. Шелестом по водопроводным трубам. Слабым током под ногами прохожих, в недрах земли, под асфальтом. Дикая вода, живая. Источники, питающие Неву. Артерии и вены Города.

Вода призывала Медину, когда та была нужна, и охотно отвечала на обратные просьбы.

Вот и сейчас…

Медина повела рукой в воздухе. Мелкие камешки и асфальтовое крошево задрожали, как от слабого землетрясения, расползлись, обнажая взгляду зигзагообразную трещину. В земном разломе поблескивала схваченная тонкой морозной коркой вода. И что-то в самой воде.

Медь присела на корточки, вынула из кармана специальный фонарик и посветила. В жгучем ультрафиолетовом сиянии ясно проступала чернота, осколками беспросветного космоса затерявшаяся в мутной глубине.

«Чтобы управлять своей магией, ты должна вообразить что-то понятное. Например, мелодию. Когда она струится и когда взметается ввысь, это разные настроения. Так же и с волшбой», – учил Великорецкий.

Если речь заходила о воде, Медина представляла ее прикосновения: шершавое поглаживание волны, пенные щекотные брызги, упруго-настойчивое течение, бьющий наотмашь вал, струящийся между пальцами ключ, незыблемая тяжесть донных потоков.

Вода, которую Медина видела теперь, могла разъедать подобно кислоте.

Она поморщилась. Отодвинулась. Замерла.

В желудке колыхнулось тяжело, муторно, будто его обхватили холодными пальцами и сжали. По позвоночнику прошла волна щекочущего жара. Испарина выступила на висках. Мир стремительно сузился до черного тоннеля.

Медь зажмурилась, унимая внезапное головокружение. Только не сейчас…

…В злополучный клуб у Гавани ее занесло случайно, почти по инерции, в вечер понедельника. Просто работа догнала Медину на выходных, и теперь требовалось развеяться. Пара вкусных коктейлей и легких знакомств, которые не продолжились бы на следующий день, отлично для того подходили.

Вечер был в самом разгаре. Музыка залепляла уши и выгоняла из головы любые мысли, алкоголь грел желудок. Пружинистая легкость наполняла почти невесомое жаркое тело.

Ближе к полуночи, когда помада то ли съелась, то ли осталась разводами на прохладном стекле бокалов, Медина вышла с танцпола и поискала указатель «WC».

Здесь царил полумрак. Только над расписной раковиной, стилизованной под Англию девятнадцатого века, горел круглый плафон.

Медина поправила макияж, растянула губы в улыбке.

Под неоновой табличкой с пожеланием «Найди себя во мраке», отражавшейся в зеркале, виднелась узкая дверь кабинки и надпись:

«НЕ СТУЧАТЬ. ТОЛКАТЬ».

О смыслах последней Медина не задумывалась. Клуб был странный, точнее на любителя, и некоторая чрезмерность и артхаусность тут превращались, как говорится, из бага в фичу, возводясь до абсолюта.

Захотелось освежиться, и Медина включила воду. Кран кашлянул, с хлюпом вытолкнул в раковину ржавый плевок.

– Зараза! – Медина раздосадованно хлопнула по нему и внезапно заметила странное.

По стене, от пола до потолка, шла витиеватая вязь. То, что она сперва приняла за элемент декора, в реальности оказалось трещиной. Ощущение близости потусторонней магии пульсацией взорвалось в голове, пробравшись через вязкий алкогольный туман.

Медина в момент почувствовала себя кристально трезвой. Такой, что от четкости, с которой видела теперь окружающие предметы, слегка ломило виски.

Она наклонилась, провела пальцем рядом с трещиной в плитке. Словно отзываясь на прикосновение, из стены выступила лоснящаяся чернота. Капля сорвалась с кафеля и потекла вниз, оставляя липкую блестящую дорожку. Медина отдернула руку…

Петербург стоял на сорока семи разломах, соединяющих верхний мир с царством древних Духов. Порой в разных частях города возникали прорывы: слишком узкие, чтобы что-то нехорошее могло в них протиснуться, но все равно доставляющие хлопоты. Например, по утилизации ядовитой черной воды. Находить и сращивать их было прямой обязанностью лозохода. Такого, как Медина.

В туалетном закутке музыка звучала тише, и все равно настроиться на нужную волну не выходило. Медина напряглась. Сосредоточилась. Представила, что края разлома сходятся вместе и срастаются воедино. Зажмурилась.

Когда она открыла глаза, ничего не изменилось. Даже наоборот: недобро поблескивавшая жирной тьмой трещина чуть расширилась, расползлась, увереннее занимая позиции на стене.

Медина наклонилась, всматриваясь в нее. Забытый кран рядом задрожал и ударил мощной струей черной воды. Брызги полетели во все стороны. Те, которые попадали на кожу, обжигали подобно концентрированной кислоте.

Медина отскочила назад, к противоположной стене.

– Че, хорошо накрыло? – участливо поинтересовалась вышедшая из кабинки девушка. Решительно дернула вентиль крана. Медина отпрянула. Чистая шипящая вода шумно ударила в дно раковины. Незнакомка с полминуты держала руки под струей, повернувшись к Медине спиной, затем потянулась за бумажными полотенцами.

Медина почувствовала, как мир качнулся и медленно поплыл перед глазами, стремительно и неотступно вытягиваясь длинным черным коридором. Сердцебиение часто и глухо отдавалось в ушах, гася все прочие звуки.

Паника подкатила к горлу, сковала челюсть. Она прижалась спиной к стене и стала медленно оседать.

Девушка обернулась:

– Эй, слышь? Все окей? Помочь? Позвать кого?

Девушка потянулась похлопать ее по щеке, но Медина подскочила. Спотыкаясь, вылетела в дверь.

Впервые за десять лет она не справилась. Впервые за десять лет ее магия оказалась слабее потусторонней хтони, лезущей через разлом.

И липкий страх опутал тело беспомощностью. Как тогда, в самые первые ночи, когда чернота заполняла легкие и становилось нечем дышать.

Медина выбежала на улицу, поймала первое же такси. В ответ на блеяние водителя, что он работает только через приложение, сунула несколько крупных купюр и назвала адрес.

«Грифоний дом» – он же главное здание НИИ ГИИС – расположился на северной окраине Крестовского острова, в стороне от оживленного городского центра. Внушительный квадратный особняк из светло-серого с красной облицовкой камня походил на венецианский дворец. На крыше застыли в бессменной вахте фигуры крылатых грифонов. Четыре штуки – по числу сторон света.

В просторной квартире Великорецкого всегда пахло кофе, острым парфюмом и тлеющими благовониями. А еще книгами. Множеством книг, стоящих и лежащих стопками тут и там.

Конечно, она обо всем ему рассказала. Только ему одному.

– Если другие узнают… Если узнают, что… – Медина задохнулась, упала на диван и обхватила колени руками, трясясь и всхлипывая.

Великорецкий накинул на плечи Медине ворсистый плед, пододвинул пачку бумажных салфеток и сел рядом, не прикасаясь. Ждал, пока она придет в себя и снова сможет говорить. Давал пространство побыть наедине с собой, одновременно находясь неподалеку. И Медь была благодарна ему за эту молчаливую поддержку.

«Если остальные узнают, что у меня панические атаки, я не смогу работать в Институте, я…»

Глухие стены больничной палаты обступили ее, надвинулись грозно и неумолимо. В лицо дохнуло острым запахом медицинского спирта и инъекций. Запахом настоящего безумия.

– А больше у меня… никого, – вслух закончила Медь. И быстро поправила саму себя: – Только Арчи. И… ты.

Великорецкий добродушно рассмеялся:

– Знаешь, а ведь это немало!

Медина промолчала, не понимая, радоваться ли ей, что бывший учитель не считал в словах потаенного признания в любви, или огорчаться.

Какое-то большое, взрослое, серьезное чувство сидело у нее внутри, грело ребра, разливалось жидким золотом в солнечном сплетении. От подростковой влюбленности его отличало удивительное спокойствие, которое теплом разбегалось по венам, постепенно прогоняя дрожь.

Казалось, откуда такая уверенность? Но Медина не сомневалась ни капли. Хотя и знала о любви только понаслышке.

Мысли занимало другое: интересно, приключись беда с ней, о самой Медине остались бы воспоминания? Разве что в памяти Арчи. И Великорецкого. Если, конечно, Витольд тотчас не найдет себе новую ученицу.

Она старалась не думать о таком исходе.

Великорецкий придвинулся, привлек ее к себе, заключая в теплое кольцо объятий:

– Отдохни. Перестань грызть себя. Мир, конечно, не вращается вокруг Медины Решетниковой, но в том-то и прелесть: зато он не держится только на ней.

Страсть Витольда к странным аналогиям давно сделалась его визитной карточкой. Медина прислушалась. Спрятанный где-то на книжном шкафу динамик бормотал еле слышно, на незнакомом языке, но так тоскливо и так утешающе одновременно, что слова и не требовались:

Песня твердила о важном, пыталась достучаться. Медина шмыгнула носом. Провела ладонью по лицу, размазывая слезы. Отчаянье вечной изнурительной борьбы за право быть нужной, быть кем-то, сражалось внутри нее с надеждой на безусловное счастье, принятие, понимание, безопасность? На безусловную любовь?..

Она зажмурилась, вдохнула поглубже. Сердце екнуло и захлебнулось, когда она подалась вперед и жадно впилась поцелуем в губы Великорецкого. Жар хлынул по телу, затмил разум, вскружил голову и напрочь развеял любые мысли.

Медина принялась торопливо расстегивать пуговицы на рубашке Витольда. Отклонилась, падая обратно на диван и увлекая его за собой. Великорецкий подставил руку, случайно придавил ее волосы. Медь вскрикнула.

– Подожди, – выдохнул он. Отстранился.

– Вить?..

– Ты хорошо подумала? Тебе именно это нужно? Портить жизнь связью с тем, кто тебе в отцы годится?

Каждое слово Витольда било наотмашь посильнее самых жестких пощечин. Зеленые лепреконьи глаза смотрели сочувствующе. Впервые со дня первой встречи в них читались растерянность, непонимание и, как показалось Медине, брезгливость.

Он не врал, но говорил от силы полуправду. С учительским тщанием и ревностью что-то скрывая или от чего-то уберегая Медину.

Но известно: благими намерениями вымощена дорога в ад.

– Почему ты спрашиваешь?

– Тебе не стоит. Знаешь, сколько злых языков…

– Мне плевать! – горячо перебила она. – Мне плевать! Слышишь?..

– Я не могу, Медь. Прости.

Он встал и вышел в кухню. Нарочито громко зазвенел посудой, включил кофемашину. Но когда Медина подошла, увидела, что Великорецкий откупоривает бутылку вина. Нервно, оскальзываясь и ломая пробку.

– Вить, – снова проговорила она, и слово спасательным кругом повисло на поверхности опасного черного омута, норовящего затянуть ее с головой.

Он промолчал.

– Вить?

– Что?! – рявкнул он, оборачиваясь.

Бутылка все-таки выскользнула из рук и с грохотом взорвалась об пол, оставляя на светло-бежевом кафеле кровавые следы содержимого. Великорецкий выругался, бросил поспешное, виноватое:

– Прости.

И наклонился собирать зеленые осколки. Медина присела рядом:

– Давай поговорим. Я хочу поговорить.

– У меня есть племянник, – не поднимая головы, отозвался Витольд. – Я рассказывал, помнишь? Если хочешь, я вас познакомлю поближе.

Медина почувствовала, как в груди разгорается пожар. Как алеет, кровоточа, свежая рана. Есть слова-ножи. Есть слова-яд и слова-пули, вонзающиеся в тело похлеще любых свинца и стали.

– Считаешь, я… что я могу… Вот так… – Воздух застрял в горле. Медина задохнулась. – Да пошел ты! – Она схватила крупный треугольный осколок, замахнулась им, но затряслась, разжала пальцы. Стекло выпало и раздробилось на несколько частей.

– Бедная моя девочка… – Великорецкий хотел обнять ее, но Медина вырвалась. Вскочила и бросилась прочь из комнаты. Жалость Великорецкого отравленными иглами вонзалась ей в спину.

– К Гавани сходит кто-то другой. Я передам задание.

Но стремительно вылетевшая из «Грифоньего дома» Медина его уже не слышала.

Стирая горячую влагу с лица и зло сморкаясь в скомканный бумажный платок у себя в съемной квартире, пока колонка рыдала на кухне аккордами очередной слезливой – и такой своевременной сейчас – попсы, она и не думала, что все может быть хуже. Что будет хуже.

А потом случился прорыв Исконной Тьмы возле Гавани, куда отправились Ярослав и Пашка Давыдовы, и поползли слухи: мол, протеже Великорецкого спихнула неугодную миссию на других и, как всегда, не прогадала.

Закрывшись у себя в комнате, Медина рычала и швыряла вещи, разбила о стену злополучную музыкальную колонку, а после долго лежала на полу, прижавшись спиной к стене и содрогаясь от рыданий.

Очнулась ближе к ночи – опухшая, продрогшая и опустошенная. И обнаружила в сжатой до боли руке мобильник. Она хотела позвонить Ярославу. «Выразить соболезнования». Какое мерзкое, формальное словосочетание.

Набирала номер и раз за разом зависала пальцем над кнопкой вызова, не решаясь. Не представляя, что услышит на том конце условного провода: брань, крик, молчание?

«Это была не я… Я не хотела. Разве бы я смогла? У меня ведь тоже… брат…»

Она так и не позвонила. Ни в тот день, ни после.

И готова была лучше провалиться сквозь землю в царство Духов, нежели столкнуться с Ярославом лицом к лицу.

Медина выпрямилась. Попятилась, по инерции трусливо отступая от разлома подальше.

Позвать на помощь? Но это значило признать страх. Признать слабость. Признать невозможность быть частью Института. А слабой Медина больше не хотела быть. Никогда.

Как и тогда, в клубе, трещина выступала из-под фундамента и тянулась вверх по стене, кривой ломаной линией уходя в сторону.

Медина свернула за угол.

Перед глазами предстала крошечная площадка заднего двора, скованная двумя стенами соседних корпусов, – как водится, замусоренная, помеченная осколками цивилизации и ее представителей – все эти стайки пустых бутылок и сигаретные бычки, растоптанные плевки жвачки и этикетки от съестного, надписи разного характера и содержания на стенах. В качестве завалинки – куча сложенных друг на друга пластиковых ящиков. Но самое интересное пряталось за ними…

Трещина обрывалась на середине стены, где белел прямоугольник в человеческий рост. Когда-то тут располагался проход, пока по неизвестной причине его не заделали кирпичами, не затерли и не сравняли штукатуркой. На том и порешили, оставив белесый «портал» своеобразным памятником пустому холсту.

Над «холстом» горела зеленая плашка «Запасной выход».

Выход… А для кого-то, может, и вход.

Медина коснулась спрятанной в рукаве кнопки переговорного устройства и выругалась – батарея разрядилась.

– Арчи! – громко позвала она. – Володя! Сюда!

Они подоспели быстро и практически бесшумно.

Без лишних слов Медина махнула рукой на заложенный дверной проем. Артур понял. С готовностью встряхнул пальцами, приблизился к стене. Глаза его едва различимо отливали чистым светлым серебром, как у всякого медиума во время работы.

Володя подошел сзади, тронул Медину за плечо:

– Лёня не дозвонился до тебя. Он сказал – отбой. Решение Великорецкого. Я ответил, что мы сворачиваемся.

– Здесь я решаю, – огрызнулась Медина, но вяло. Все ее внимание приковал сотворенный Потусторонними морок.

У всякой иллюзии есть изъян. У любой системы возможен фатальный сбой. Именно его – незаметный никому, кроме медиумов, шов с реальностью – сейчас как раз искал Арчи.

Он перестал водить руками возле стены, кивнул – готово. Медина кивнула в ответ – давай.

Казалось, ничего не произошло. Ни вам таинственного щелчка, как у шкатулки с секретом, ни мерцания волшебной пыльцы, ни радужного сияния. Смена кадров уместилась в одно моргание.

Вместо криво замазанного бетоном проема теперь виднелась покосившаяся железная дверь. Без замка.

Жутко самонадеянно…

Володя надавил на нее плечом, петли скрипнули. Арчи зажег фонарь. Медина протиснулась вперед – и обомлела.

Она ожидала увидеть за дверью что угодно: потайной коридор, запертых в камере пропавших детей, Срез-портал в другое место. Даже просто комнату, забитую всяким хламом. Обычную производственную подсобку.

Ничего из перечисленного Медина не увидела.

Впереди тянулся короткий спуск. Несколько бетонных ступеней внезапно обрывались, и начинался узкий земляной проход, шагах в десяти резко вилявший в сторону крутым поворотом. Чуть больше полутора метров в диаметре. Стесанные стены покрывали длинные, равномерные засечки – следы гигантских зубов.

Арчи шагнул вперед.

– Стой! – хрипло приказала Медина и на всякий случай схватила его за руку.

Она судорожно перебирала в памяти весь перечень потусторонних существ и не находила того, кто мог бы проложить под зданием такой тоннель. И неизвестность стискивала внутренности каким-то первобытным, пробирающим до костей страхом.

Володя приволок с улицы пустой ящик, подсунул под дверь, не давая той захлопнуться.

– Ну что? – озвучил он общий вопрос.

Медь сжала кулаки, заставляя себя собратья.

Пахло плесенью, сырой почвой. С потолка мерно капало. Брызги разбивались о поверхность уже собравшейся лужи.

Арчи перевел луч фонаря на воду – в зыбком свете смешанные с ней вкрапления черноты проступили особенно ярко.

Володя глянул через плечо, завозился, доставая из кармана специальную герметичную колбу из заговоренного стекла.

– Нужно собрать образцы. В лабораторию.

– Как будто без образцов неясно… – опять Медина подумала вслух.

Ни Арчи, ни Володя не успели ничего ответить. Позади раздался смачный скрип. Пустой ящик выбило из-под двери, и та захлопнулась с оглушительным лязгом.

Но за секунду до этого Медина различила вибрацию, содрогнувшую стены тоннеля. И низкий, раскатистый рев где-то в отдалении.

А потом нахлынула тьма…