Если идти и идти, не задумываясь, ноги сами рано или поздно вынесут куда следует…

Вольдемар искренне верил в живую, своенравную суть Города, в его перепады настроения, личную благосклонность или неприязнь, а также в неизменно шутливый нрав. Иногда Город приводил к нужному в два счета, а порой ради потехи отсылал в тупики и бросал посреди глухих дворов, как бы намекая: «Дальше сам».

И потому Вольдемар непреложно следовал простому как пять копеек правилу: идти, не разбирая дороги, и прислушиваться к шепоту Города и населяющих его голосов…

Тротуар, по обеим сторонам зажатый рустованными стенами, покрывали многочисленные выбоины, а сами стены – ржавые подтеки водостоков и въевшаяся в кладку давняя копоть. От колодезных крышек поднимались остывающие испарения. Пахло землей, сырой штукатуркой и плесенью.

Излюбленный Вольдемаром путь по задворкам острова не менялся из года в год – недаром тут почти каждое лето, денно и нощно, возились киношники: снимать исторические реалии почти без декораций, в укромном уголке ломаного переулка – разве можно придумать лучше?

По левую руку раззявленными ртами чернели арки во дворы. В чернильных сумерках их провалы напоминали бархатную внутренность шляпы фокусника: вот-вот из-за решетки ворот покажутся заячьи уши.

Или кто пострашнее…

Относительно бессмертный, Вольдемар давно перестал обращать внимание на мрачные подворотни и подозрительные углы: опасаться стоило тем, кто решился бы напасть на Потустороннего. Самое страшное, что грозило ему, – пролежать на асфальте кучкой сухого пепла до первого же дождя. А дожди здесь, как известно, случались часто.

Зато такие бездумные прогулки помогали скоротать время и отпустить навязчивые мысли, которых всегда водилось множество. Например, Вольдемар точно знал, что, в отличие от большинства Потусторонних, когда-то был человеком. И значит, погиб несвоевременно, случайно, раз Перепутье затянуло его, не дав уйти туда, куда уходят все прочие души. Если они вообще куда-то уходят…

Еще он знал, что раньше выглядел иначе. Но как именно – все выдохлось из памяти, выполоскалось рекой и утекло глубоко под землю, куда нет дороги ни людям, ни даже Потусторонним. И Вольдемар понимал: бесполезно просить Город вернуть ушедшие воспоминания. Таковы были правила, которые не он придумал…

Вольдемар усмехнулся и свернул в Академический переулок, но шнурки опять разболтались, и он присел у стены их завязать.

Он помнил далеко не каждый день своей растянувшейся на три века жизни. С тех давних пор сменилось множество внешних личин, но лишь несколько особенно въелись в память.

Изображавший сумасброда уличный карманник в 1887-м.

На стыке веков – владелец скандально известного игорного заведения, где, помимо обычных развлечений, можно было сыскать предсказателей судьбы, колдунов и толкователей снов (разумеется, настоящих).

Белый мятежник времен Гражданской.

Затем, в разгар тридцатых, – утонченный поэт, завсегдатай «Бродячей собаки», читавший стихи на одной сцене со знаменитой Ахматовой.

Теперь же Вольдемара Темникова знали как обласканного зрительским вниманием деятеля авангардного театра.

«Говорящую», как сказали бы, фамилию он придумал походя, когда встал вопрос творческого псевдонима и потусторонняя суть взяла верх, решив поиграться с образом загадочного романтика-плохиша.

Только с именем еще оставалась связь. Что-то теплилось в нем живое, домашнее. Как запах свежего хлеба или голос матери. И имя свое, хоть и выдуманное, как все прочие, Вольдемар любил. Даже когда жить с ним, в пусть и гибком современном мире, приходилось нелегко…

Над головой распахнулось окно, звонко треснулось рамой о выпирающую коробом решетку и задребезжало. Следом послышался крик:

– Слышь! Гнида! Ты че там копошишься? Наркота проклятая!

Обращались явно к нему.

Вольдемар осклабился. Не спеша затянул шнурки и выпрямился навстречу иссиня-белесой в сумерках физиономии обитателя квартиры с третьего этажа.

– Простите?

– Я спрашиваю, ты…

– Ты сладострастней, ты телесней живых, блистательная тень![69] – торжественно продекламировал Вольдемар и драматично взмахнул рукой, точно отбрасывал все низменно-мирское во имя великой цели и говорил: «Душа моя нараспашку. Вот она. Смотри!» И тут же рассмеялся, довольно отметив обескураженное выражение на лице квартировладельца.

Мужик снова выругался и сплюнул в сторону.

– Я щас спущусь и все кости тебе… Гомик, мля… – договорить он снова не успел.

Вольдемар театрально взмахнул кистью – малая толика волшебства Потусторонних. Рама качнулась, как от сильного ветра. Послышался звон разбитого стекла и сдавленный, почти животный рык.

Вольдемар перешел на противоположную сторону улицы, чтобы полюбоваться алеющей шишкой на башке мужика, но увидел только мелькнувшую в оконном проеме тень хозяина.

– O tempora, o mores![70] – пробормотал Вольдемар.

По стеклу шла лучами звездообразная трещина. Центр ее заманчиво блестел в отсветах ближайшего фонаря.

Вольдемар улыбнулся ей и спокойно пошел дальше, звонко сыграв ноктюрн по решетке ворот поднятой с земли палкой.

У дальнего изгиба переулка притаилась глухая перегородка. Старые ворота встречали гостей выцветшей и уже несколько раз обновленной надписью:

«НИКАКОЙ БАШНИ ЗДЕСЬ НИКОГДА НЕ БЫЛО И НЕТ!»

Линии Васильевского острова стали застраивать в начале восемнадцатого века, почти сразу после основания города. Планировалось, что жилые кварталы разделит сеть водных каналов, однако мечта Петра о Северной Венеции все же осталась мечтой, и улицы сделались пешеходными.

Селились тут в основном иностранцы. Этим объяснялось и большое число величественных и строгих лютеранских храмов, стоявших на первых линиях острова, и дома, названные нездешними, певучими именами бывших владельцев.

И потому, наверное, Вольдемар особенно любил именно Васильевский: за сдержанность и красоту, за богатство красок и культур, за особую тишину и внушительное постоянство.

И если что-то появилось здесь однажды, то уж точно не могло исчезнуть, что бы ни заявляла глупая надпись на воротах.[71]

Вольдемар прислушался.

Уже не в первый раз он приходил сюда и подолгу замирал у калитки во двор, не решаясь переступить порог. В последний момент необъяснимое чутье останавливало, заставляя нервно бродить под окнами и, намучившись противоречивыми чувствами, в конце концов уходить ни с чем.

Но сегодня что-то изменилось…

Как ни старался, Вольдемар никогда не мог вспомнить ни секунды до 28 августа 1876 года. Он искал настоящего себя под выдуманными масками, без разбора мыкаясь по историческим архивам и музеям города, и верил, что душой сразу поймет, когда увидит пусть и кусочек, но прежней жизни.

Душой…

– Хоть души у тебя и нет… – пробормотал Вольдемар и отчего-то поежился.

В переулок залетел ветер, встопорщил рыжую шевелюру, залез Вольдемару под воротник.

Если душой его обделили, тогда что так пронзительно щемит по вечерам в груди?

Вольдемар пошарил в карманах и, гремя, вытащил увесистую связку магнитных ключей (зачем тратить магию Потусторонних для взлома замка, если на любой барахолке за пару купюр тебе продадут «вездеходы» от любого района города?). Секунду поколебавшись, Вольдемар прислонил прохладную капсулу к считывателю замка.

«За дверью ты найдешь ответы», – будто бы прошептал, уносясь прочь, ветер.

Вольдемар толкнул тяжелую скрипучую калитку. В четко обозначенном просвете ворот виднелся типичный сумрачный колодец. Под сводами арки загудело, подхватывая скрип и шорох, разбуженное эхо.

Последний раз тяжело вздохнув, Вольдемар шагнул вперед…

…И внезапно напоролся на незримую стену. Она упруго толкнула в грудь. Электрическим разрядом пробрало с ног до головы, приподняло над землей, закрутило и отбросило спиной вперед на асфальт. Приземлившись на локти, Вольдемар с запозданием понял свою оплошность. На проходе во двор стояла бдительная защита.

Он сгреб с земли горсть мелких камней и швырнул в сторону подворотни. Те из них, что не попали в ворота, прошли заслон легко. Ни для чего из человеческого мира барьер не создавал препятствия.

Вольдемар затейливо выругался, отряхивая одежду от пыли. На рукаве пальто теперь красовалась изрядных размеров дыра. Дорогущая шерсть, эксклюзивная работа, стилизация под кафтан ранних десятилетий девятнадцатого века. Индивидуальный пошив. Все коту под хвост…

Он поднялся и пнул смятую пивную банку, попавшую под ноги. Жестянка с грохотом отлетела в темноту подворотни и ударилась о стену. Послышался истошный кошачий вой вперемешку с шипением и неразборчивым копошением.

Сквозь прутья решетки метнулся навстречу пестрый облезлый комок, с ходу ткнулся в ботинки Вольдемару, ощетинился и отскочил в сторону. Но деру не дал. Уставился желтым светящимся глазом.

Второй глаз упомянутого кота заплыл, морду покрывала сеть белесой паутины, а впалые бока – проплешины и засохшая грязь. Неровный край порванного уха зеленел свежей краской – похожей красят по весне городские заборы.

Выглядело существо удручающе и грозно одновременно. Этакий матерый помоечный зверь, не раз дранный в бесчисленных столкновениях с другими бродягами, преследуемый собаками, битый камнями и ботинками просто за невзрачный вид и попытки добыть объедки из мусорных баков.

Вольдемар не мог представить, что способно всерьез напугать такого потрепанного жизнью оборванца, но кот таращился на него, дугой изогнув спину и издавая низкий боевой рев. Однако не убегал.

Животные всегда нервно реагировали на Потусторонних. В особенности кошки… Чутких ко всему сверхъестественному, их будоражила, одновременно пугая и маня, двойственная суть обитателей Перепутья.

Вольдемар опустил взгляд. Заднюю лапу опутывала ржавая металлическая проволока, которая звенящей спиралью тащилась по асфальту. Лапу кот подволакивал, на шерсти запеклась бурыми пятнами кровь.

Вольдемар наклонился, протянул было руку, но зверь ощерился, блеснули серебром длинные усы.

«Тихо, парень, спокойно. Я не больно…»

Собирая остатки человеческого в себе, Вольдемар медленно присел на корточки. Конец проволоки лежал на земле всего в паре шагов от него. Вольдемар примерился и выбросил руку вперед.

Пронзительный вопль кота разорвал ночную тишину. Тот взвился, приземлился на четыре лапы и стремглав кинулся через улицу к отверстию подвального окна, но длинная леска, конец которой остался в пальцах Вольдемара, натянулась. Кот споткнулся и завалился на асфальт, дергаясь пойманной рыбиной. Вольдемар покрепче намотал проволоку на ладонь и подобрался ближе. Но стоило только дотронуться до грязной шкуры, когти животного яростно впились в руку.

– Имеешь право, – не обращая внимания на сопротивление кота, сказал Вольдемар и придавил его локтем к асфальту. Вопль перешел в низкий угрожающий рык. Вольдемар потянулся к задним лапам, сучащим в воздухе.

Проволока впивалась глубоко, в несколько оборотов, с узлами и намотанными спиралями. Так не запутаешься случайно. Вольдемар зло выругался под нос и принялся разматывать петли. Делать это одной рукой было неудобно, и он провозился дольше, чем ожидал. Предплечье, в которое вцепился кот, к тому моменту уже онемело от впившихся в него когтей. Но сам драный беспризорник как будто затих. Может, понял, чего от него хотели. И на том спасибо…

Закончив, Вольдемар брезгливо отшвырнул проволоку в сторону и тихонько ослабил хватку. Но совсем рук не убрал. Опустил подбородок, разглядывая кота. Трехцветный. На счастье. И весь дрожит – то ли от боли, то ли от страха, а может, разом от всего.

«Спокойно, братишка…»

Малая толика потустороннего волшебства – делиться частичкой своего бессмертия с кем пожелаешь. Вольдемар накрыл ладонью изрезанную лапу кота и почувствовал скользнувший по коже холодок. Когда через пару секунд он отстранился, на месте гноящейся раны остался светло-розовый подживший рубец.

«Теперь ты брат мой по магии», – и уже вслух:

– Для начала вот так.

Кот мявкнул.

Вольдемар сгреб его с асфальта на колени – тот больше не противился – и почесал за ухом. Зверь замер, напрягая каждую мышцу исхудавшего тела в предчувствии очередного тычка. Вобрал и снова выпустил когти, остро кольнувшие даже сквозь рукав. В отличие от людей, Потусторонних коты недолюбливали.

Но быть человеком несложно. Достаточно, например, не истязать ради забавы того, кто не может ответить. Хотя такое и не всем людям под силу…

Стараясь вести себя невозмутимо, Вольдемар перенес руку и теперь мягко поглаживал грязный бок. Кот вытянул шею и пристально уставился ясным левым глазом. Затем плавно прикрыл его и нежно ткнулся лбом в грудь Вольдемара.

– Надо же, – обескураженно протянул он. Вызволил полу пальто и укрыл кота от ветра. – Может, будешь моим, а?

В ответ бродяга устроился за пазухой поудобнее – только рваное ухо наружу – и замурчал. Приятная дрожь волной прошлась по телу Вольдемара, а следом накрыло необычайное тепло.

Вольдемар запахнулся поплотнее.

– Как мило, я сейчас расплачусь, – послышалось совсем рядом.

«Когда ему что-нибудь надо, Мастер приходит сам…» – вспомнил Вольдемар свои же слова и ровно в этот момент спиной почувствовал шевеление и дыхание в темноте.

Если Город предупреждает, будь добр, держи ухо востро. Пожалуй, одной ошибки на сегодня хватит.

Он поднялся с земли и поспешно обернулся.

С другой стороны переулка, линейкой растянувшись поперек дороги, стояли трое. Точнее, стояли только двое: молодой блондин, узкоплечий, костлявый и с ехидным взглядом, и бритоголовый телохранитель-теневит, похожий на обрубок массивной скалы – грубый и неотесанный. Последний поддерживал в вертикальном положении пластиковую куклу в человеческий рост. На манекене болтались наспех застегнутая рубашка и закатанные по колено синие джинсы. Рука куклы слабо обнимала теневита за шею, и издалека можно было принять странную парочку за подвыпивших приятелей, которые возвращаются домой.

При виде Вольдемара блондин недобро сощурил буравчики-глаза. Теневит же не подал ровно никакого знака. Казалось, сознание его по-прежнему снулой рыбиной трепыхается на периферии мира здешнего и изнаночного.

Подумав о Перепутье, Вольдемар рефлекторно скосил взгляд вниз.

У обоих вышибал «Freemason» фантомные участки приходились на открытые части тела. Одного из них – с невидимой головой – Вольдемар предусмотрительно прятал от чужих глаз: даже Потусторонние реагировали на него излишне нервно, что уж говорить о простых посетителях.

На первый взгляд незнакомый теневит казался совершенно целехоньким, хотя, как и все теневиты, был угрюм и молчалив на уровне неодушевленности. Возможно, пустота пряталась у него под одеждой. Пустое место с руками, ногами и головой – на такое Вольдемар бы посмотрел…

Не вовремя вспомнился классик и его говорящий костюм:

«Нету, нету, нету никого! Пиджак и штаны тут, а в пиджаке-то никого нету!»

Вольдемар сдавленно хихикнул.

«Где же вы, Михаил Афанасьевич, Геллу потеряли?» – хотел спросить он, но проглотил шутку.[72] При встрече с Модельером судеб, великим Мастером кукол, этим ничтожным на вид существом, которого даже человеком язык назвать не поворачивался, его, однако, всякий раз брала странная, необъяснимая оторопь.

Теневит поставил куклу на асфальт. Та неожиданно пришла в движение, судорожно зашаталась, удерживая равновесие.

– Ты не выполнил уговор, – наконец произнес Дух, отрывисто шагнув навстречу. Голос его, приглушенный, ровный, походил на шепот волн, шорох осыпающихся камней и гул земли перед началом большой тряски. В нем безошибочно угадывалась древняя, несокрушимая и неподвластная мольбам сила.

Вольдемар расправил плечи, бодро тряхнул головой:

– С моей стороны все сделано. Нужен был ключ, но я справился лучше – привел вам девчонку, которая владеет ключом. Где Кудель памяти?

Блондин наигранно засмеялся. Эхо задребезжало, подхватывая его рваный смех, и воспарило под козырьки скособоченных старых крыш. Но гогот оборвался так же быстро, как начался.

Дух дернул головой, подаваясь вперед.

– У нее нет Ключа, – сказал Мастер. – Ты обманул меня. Она как шкатулка с кодовым замком: сама по себе бесполезная, а вскрывать слишком долго.

– Значит, девчонка обманула нас обоих. Ключ был у нее…

Неумелое тело, рваные неловкие движения. Чужая неподатливая пластика выдавала перворожденного Духа с головой, но в то же время в зазоре между пониманием и реальностью чувствовалась мощь, которой совсем не нужна материальная оболочка, чтобы сравнивать с землей города.

Вольдемар вспомнил институтских деятелей, мимоходом подумал: «Интересно, хоть кто-нибудь из них предполагал, что архаичная сущность выберет себе такую личину?»

Дух приблизился вплотную. Запах свежей древесины вперемешку с акриловыми красками ударил в нос. Отсутствие дыхания и стойкий душок искусственной оболочки – вот что еще выдавало неживого гостя в мире смертных.

Мастер повел головой над шеей Вольдемара, будто принюхиваясь. В черных неподвижных глазах Духа плескалась Исконная Тьма. Сопротивляться такому взгляду было сложно.

– Воня-я-яешь мертвечиной, – произнес он вкрадчиво, растягивая слова. Неподвижные глаза стеклянно блестели в жадном охотничьем запале. – Верно говорят: это плата за души тех, кто отдал жизнь ради твоего возрождения? Теперь ты повсюду носишь с собой смрад их крови…

Вольдемар тяжело сглотнул и почувствовал возню под пальто. Кот тревожно заерзал.

– Мы договаривались: я добываю ключ и возвращаю себе память. Теперь ключ исчез. Откуда мне знать, что все изначально не было обманом?

Дух, не мигая, смотрел на него. На лице, будто покрытом ровным слоем штукатурки, читалась скука.

– Хочешь увидеть свою память? Сомневаешься, что мне подвластно вернуть ее? Ты ж мой хороший… Я Модельер судеб!

Мастер откинулся назад, сунул руку куда-то в недра под одежду и извлек на свет блестящее веретено и серый комок шерсти. От пучка тянулась к веретену тонкая нить.

Кудель памяти…

Ногти Вольдемара клацнули в воздухе, но Дух успел раньше.

– Каково тебе? – поинтересовался он со сладкой улыбочкой, пряча кудель обратно за пазуху. Глаза Мастера при этом оставались серьезными, и такое резкое несоответствие зловеще царапало по сердцу.

– Что? – не понял Вольдемар.

– Знать, сколько людей погибнет из-за твоего желания вернуть память. Это так эгоистично и цинично, что, будь у меня шляпа, я бы ее снял.

Вольдемар помедлил:

– Мне плевать на жертвы. Я не рождался защитником людского рода, чтобы беспокоиться о каждом.

– Тебе-то откуда знать? – усмехнулся Дух.

От поворота переулка снова повеяло холодком, или, быть может, холод этот выступил из самых глубин земли. Из обиталища древних Духов.

– Вы… вы что-то знаете обо мне? – опешил Вольдемар. – Хотя глупый вопрос… Кудель.

Дух пощелкал пальцами:

– Друзья той девчонки из Института будут искать оставшиеся части Ключа. Ты должен их опередить.

– У нас был уговор!.. – Вольдемар не успел договорить.

Мастер кукол рванулся с удивительной для его хлипкого тела прытью. Впечатал Вольдемара в стену. Острие веретена задрожало в сантиметре от его горла.

Вольдемар успел мельком подумать: удивительно, второй раз за вечер ему намереваются перерезать глотку.

– Идиот! Ты хоть понимаешь, что трещины под городом разойдутся строго в определенный день?! И к тому моменту Ключ для ритуала должен быть у меня!

Из-под пальто послышался грозный рев. Кот дернулся, высвобождаясь, и ощетинился иголками зубов. Перворожденных Духов кошки не любили еще больше, чем Потусторонних. Недаром именно черного кота чаще всего приносили в жертву, желая умаслить властителей здешних мест: «кровь врага да наполнит чашу мою…».

Мастер кукол расхохотался.

Кот издал сдавленный вопль и зашипел, закрывая собой шею Вольдемара.

Дух скривился и вдруг со всей силы рубанул веретеном снизу вверх. Вольдемар вскинул руку, заслоняясь от удара.

Запальчивый смех Духа перешел в каркающие хрипы.

Вольдемар почувствовал, как по его груди потекло что-то теплое. Тельце кота ослабло и безвольно выскользнуло из-под полы пальто, падая на землю. Мастер кукол отступил.

Вольдемар пошатнулся и, оставшись без опоры, медленно сполз по стене. В глазах полыхали красные блики. Правую ладонь пересекал глубокий порез – веретено задело по касательной и его. Вольдемар тяжело дышал и старался не смотреть в сторону, куда упал растерзанный труп кота.

Дух следил за ним сверху с бесстрастным любопытством.

– Я… – отдышавшись, выдавил Вольдемар спустя, наверное, целую вечность. – Я сделаю все, что тебе нужно. Но я хочу кое-что взамен… За вторую услугу. Ответ.

Теневит медленно развернулся, а взгляд блондина буравчиком уперся Вольдемару в переносицу.

С полминуты Мастер кукол размышлял:

– Я трижды отвечаю без платы. Но для тебя изменю правила. Один вопрос.

– Факт, – выдохнул Вольдемар. Твердое «т» уперлось в зубы, и получилось сдавленное иностранное ругательство. – Один факт обо мне. Кто я?

Мастер покачался, переваливаясь с мыска на пятку. Остановился, поднеся палец к щели рта. Да так и застыл. Со стороны казалось, будто он просто оцепенел, как заводная кукла, от которой потеряли ключ.

– Ты сын аптекаря, – наконец обронил Дух так, как роняют ненужную сдачу в баночку для чаевых. – Разочарован?

Вольдемар затих, прислушиваясь к изменениям внутри себя. В звенящей тишине зарождалось тревожное возбуждение. Он точно знал, что последующие дни проведет в архивах, с головой зарывшись в бумаги о всех иностранцах-аптекарях Васильевского острова, но во что бы то ни стало найдет ниточку к прошлому.

– Может, лучше избавиться от воспоминаний, пока они не принесли еще больше огорчений и бед?

Мастер жестом подозвал к себе теневита, и тот протянул зажигалку. Блеснул оранжевый язычок пламени. Дух снова вытащил кудель. Задумчиво покрутил в пальцах.

– Нет! – воскликнул Вольдемар.

– Что?

– Нет!

– Тогда у меня есть одно условие, – произнес Мастер. – Новое.

– Уговор.

– Зря-я…

Мастер стремительно придвинулся. Твердые ледяные пальцы стиснули шею Вольдемара.

Электрическое напряжение родилось в районе желудка, толкнулось, скрутило тугой петлей. В голове зашумело. Вольдемар с запозданием понял: так пульсирует кровь в висках. Забытое ощущение жизни хлынуло в него бурлящим потоком, снося выстроенные веками баррикады нечувствительности. Мир поблек, потухли вдали едва уловимые отзвуки ночного города, его тайные подземные шорохи. Прозрачный понятный мир укрылся герметичным пологом, оставив лишь безграничное чувство уязвимости.

Ладони покалывал зуд. На языке вяз слабосоленый металлический привкус. Зато в набравшем объема воздухе чудилась недосказанность. И тайна, что недоступна простому человеку.

Мастер ослабил хватку.

Вольдемар покачнулся и попробовал встать, но запнулся и распластался на земле. Фиолетовая твердь небосвода закачалась и медленно закружилась. Привычных опор теперь не существовало. Картонный, плоский Город выступил из темноты грозно и непримиримо. Даже не так…

Теперь это был просто город: бетонные коробки жилищ, серые ленты тротуаров, воткнутые в землю деревья и чахлые кустики. Опутанный линиями электропередач, подключенный к системам канализации и водоснабжения, заботливо завернутый в толщу облаков и промышленных испарений, как в саван, город напоминал неразложившийся труп, из которого тянет соки множество адских кровожадных механизмов.

Его Город умер.

А Вольдемар жил.

И убогая обшарпанность дворов теперь не вызывала в нем никакого душевного отклика.

А может, это потому, что души у него так и не появилось…

Саднящая ладонь кровоточила. С пугающей непрерывностью капли собирались на кончиках пальцев, срывались вниз и дробью разбивались об асфальт. Вольдемар машинально вдавил ладонь в бок, зажимая порез. Сырость ночного переулка, тяжелая усталость и боль навалились на плечи, его била крупная дрожь. Зубы стучали от холода. Дыхание перехватывало.

Собравшись с силами, Вольдемар оттолкнулся от асфальта и привалился к стене дома. В затылок уперлась шершавая рустовка. Головокружение постепенно стихало, но перед глазами до сих пор вспыхивали звезды. Вольдемар изумленно моргал. Неужели?..

– И не надейся, – ответил Мастер кукол на не заданный вслух вопрос. – Человеком ты не стал. Но и Потусторонним не остался. Смертность. Ты же этого хотел? Так хотел, что не жалел ничьих жизней?

Дух снова коротко рассмеялся:

– Больше Институт не станет досаждать тебе распылением.

Вольдемар отшатнулся от стены, зло рванулся навстречу. Блондин вскинул руку, и поперек тротуара, между ним и компанией Мастера, возникла незримая стена.

Вольдемар заскрипел зубами.

– Прибереги эмоции, – посоветовал Дух. – Удар, он как веер у бомжа: должен быть неожиданным.

Блондин развернулся и шагнул прочь.

– Промой. Заразу занесешь, – кивнул он на расплывающееся по ткани пальто пятно. В сумерках кровь выглядела густой, темно-коричневой и жирно блестела на пальцах своеобразным украшением.

Когда Вольдемар вновь поднял взгляд, переулок был пуст.

Он пощупал воздух – стена исчезла – и подошел к воротам. Шагнуть внутрь больше не хотелось. Голоса Города, который так упрямо и настойчиво звал вперед, обещая разгадку тайны, теперь не было, а значит, не было и подсказки.

В тени подворотни, возле прорези подвального окна, неподвижно лежал дворовый кот. Издалека казалось, будто какой-нибудь ребенок обронил на улице игрушку.

Вольдемар присел на корточки, со свербящим жжением в груди рассматривая редкую, в проплешинах, шерсть на впалом боку.

Боль, одиночество и холод, возникшие в нем, были такими острыми и сильными, что даже становились приятными. Потому что вымораживали все прочее почти до полной нечувствительности. И горечи чужой смерти – окончательной и бесповоротной, как и все у людей, – Вольдемар не ощущал.

– Трехцветный. На счастье, – негромко произнес он. Хотел погладить, но так и застыл с протянутой рукой. Несколько красных капель сорвались с пальцев и окропили шерсть.

«Брат мой по крови… И по смерти».

Вольдемар встал и побрел прочь, прижимая к себе окровавленную ладонь. Человеком был, да не остался. И даже нормальным Потусторонним стать не смог…