Пальцы пробежались по выцветшим кожаным корешкам и подшивкам бумаг легко, непринужденно, точно играя отточенную до последнего движения гамму. Забавный факт его биографии, над которым Лида при случае потешалась – весело, остроумно, свежо. Как в первый раз.

Вспомнив это, Леонид хмыкнул. В их семье замашки девятнадцатого века считались чем-то вроде правил хорошего тона. У Ярика дома пианино тоже стояло, но Маргарита, влекомая более умозрительными вещами, никогда не возводила традиции в культ. За что Великорецкий ее тихо презирал.

А вот Ярик… Ярик рос книжным червем: въедливым до занудства, хоть и сообразительным. Удивительно: почему он не пошел в научный или аналитический отдел, а выбрал своей работой беготню по городу?

Мысль покатилась следом – дай волю, и растянется путеводным клубком из сказки. Лёня вовремя притормозил ее и усилием вернул себя в настоящее…

В архиве НИИ ГИИС гостил мирный полумрак. Скрипучий паркет между книжными стеллажами покрывал затоптанный ковер с затертым от времени рисунком. Мигали лампочки датчиков: особая влажность воздуха и температура, пожарная сигнализация. Пахло ванилью, как в обычной районной библиотеке, – это химические соединения, образовавшиеся при старении бумаги, создавали сладкий душок в воздухе.

Забавная особенность времени. Милая, нестрашная смерть человеческой мудрости, которая почему-то всегда привлекала к себе внимание книголюбов и ценителей необычной парфюмерии.

Лёня не выдержал и сам поднес лицо поближе к книгам, втянул ноздрями густой, терпкий запах старины.

«– Я тут подумал… Духи же просто так в верхнем мире не возникают. Нужен портал. Какое-то особое для них место. Знаковое, если можно так выразиться.

– И?

– Атакан. Если не зеркало Брусницыных, то Атакан».[64]

Лёня в ответ только хмыкнул, чем спровоцировал бурю недовольства и обещания достать сведения об этом камне, как и сам камень, хоть из-под земли, хоть из-под воды, хоть из мира Духов.

Было в упрямстве Ярослава что-то заразительное. И, поддавшись ему, Лёня сцепил зубы и снарядился после клуба ехать сразу же в архив – почти что к черту на кулички, почти к самому Каменному острову, где пряталась проклятая улица Лунных кошек, не давшая посланной боевой «тройке» ни одной зацепки. И четырехэтажный флигель общежития. Тоже молчащий, как рыба об лед.

Лёня успокаивал себя, что мудрый руководитель прежде всего слушает других, а уже потом решает. Но Ярик слинял, сперва огорошив Леонида своей безумной догадкой. И где его носит теперь с этим древним камнем?

Стоило застыть без движения достаточно надолго, засмотревшись на полки отсортированной древности, как автоматические лампы под потолком гасли с разочарованным щелчком. Вот и сейчас…

Лёня поводил рукой. Слабый свет зажегся вновь, выцепляя из сумерек архива блеснувший потертым золотом нужный корешок. Настолько старый и ветхий, что от звездной плесени его чистили уже не раз.

Пальцы соскочили с уголка, неосторожно царапнули обложку. Лёня чертыхнулся шепотом и полез за перчатками. Аккуратно, обеими руками в белой ткани подцепил книгу с полки, отделил от сородичей, как отделяют грибницу от дерева – лишь бы не развалились гифы мицелия, не повредилась тонкая система, сообщающаяся током и химическими реакциями.

В соседней с помещением архива комнатке горел свет. Компьютеры, сканеры и всю современную технику вынесли с глаз долой и от греха подальше. Магия магией, но реальные угрозы замыкания, искрящих розеток и неверных проводов навредили бы архиву не меньше Потусторонних паразитов.

Лида перебирала бумаги. По-хозяйски. Чинно. Неторопливо.

Мягкое белое тело, завернутое во фланелевое платье, напоминавшее больничный халат, молочным призраком проступало из полумрака, озаренное пиксельным квадратом монитора.

Лёня задержался на пороге, но прошел мимо нее, к светящейся панели сканера. Распластал книгу на стеклянном считывателе, нажал пару кнопок. Прибор ожил, зашевелил внутренностями. Принялся цифровать тисненный пресс-подушками старинный текст.

В ожидании Лёня поглядывал через плечо.

В тесноте стен технического помещения Лида напоминала старицу, заточенную в избу на курьих ногах[65]: бледная кожа, притушенный блеск собранных волос, треугольная крыша сверху, чтобы тело не разорвали дикие животные. «Нос в потолок врос».[66]

Смотреть на Лиду в такой атмосфере не как на мертвую удавалось с трудом.

Спиной почувствовав его внимание, она подала голос:

– Кстати, давно хотела спросить. Разные сайты в Интернете предлагают до сорока синонимов к слову «хранитель». Взять хотя бы «логофет». Или «армариус». А вы используете самое ходовое. Почему так стереотипно?

– Потому что истинная красота и изящество – в простоте. А тайн нам и без того хватает.

Недавний спор снова зазвучал в голове:

«– Почему ты мне не веришь? Смотри, все сходится: „Санкт-Петербург“ переводится как „город святого Петра“. Но само имя Пётр с древнегреческого означает „камень“. Город святого камня! Древние племена поклонялись жестоким божествам, задабривая их ритуальными жертвоприношениями ради сохранения жизни, дома и скота. Они поклонялись Духам. Значит, нам доподлинно известно, что камень Атакан как минимум был, и Пётр, пришедший сюда со своими людьми и давший название новому городу, об этом знал!

– Очень гладкая теория, Ярь. Но замечу: до тебя ее пробовали разматывать, и не раз. Так что…»

Дальше Ярик начинал беситься и спорить, чуть не брызжа слюной, и бил себя кулаками в грудь, доказывая, дескать, он не дурак, побольше многих знает, о чем говорит.

Так уже случалось раньше. Порой в рассудительного, спокойного, вежливого и аккуратного Ярика точно демон вселялся. Он становился язвительным и насмешливым и не слишком задумывался как о чувствах окружающих, так и о правдоподобии своих догадок. Даже спустя два часа его голос звенел у Леонида в голове, а мысль бежала дальше – все, выскользнула из рук, скорей хватай-догоняй!

– Ты думаешь, он может быть прав?

Лида, как всегда, украдкой поймала его настроение, подхватила тему и раскрутила спутанный клубок рассуждений в изящную прямую нить – ни порвать, ни расплести.

За это – способность одним вопросом навести порядок в его голове в те моменты, когда хаос все-таки закрадывался в нее, – Лёня и любил Лиду.

Любил…

Слово, нежданно-негаданно вспыхнувшее в сознании, ему не понравилось. Оно, конечно, отражало суть, но в глазах обывателей коверкало ее до пресловутых конфетно-букетных соплей. Как будто настоящей дружбы между мужчиной и женщиной быть не могло! Могла. И была. А дружба – это, как известно, бескрылая любовь, самая настоящая.

Только объяснять подобные нюансы посторонним раз за разом становилось утомительно.

– Тот древний жертвенник под мостом – всего лишь легенда. Во всяком случае, мы точно не знаем, где он находится, – на автомате повторил он то, что пару часов назад внушал Ярославу. – И ни в каких обрядах за последние триста лет существования города он так и не участвовал. Мы бы узнали. Ты бы узнала.

Он обернулся на заваленный документами стол и красноречиво приподнял бровь.

– Умение раскапывать информацию – это прожиточный минимум нашей профессии. Ты сам всегда так говоришь. – Лида поднялась, потянулась, хрустнула спиной, плечом повела округло.

По спине Леонида побежали мурашки. Защекотали кожу, налились горячим напряжением в низу живота. Чтобы притушить их, Лёня шутливо щелкнул Лиду по носу.

– А ты молодчина. И всегда ею была.

– Для того Институт и возродил меня, верно?

Ее глаза стали серьезными. В их густой, цвета гречишного чая глубине таилась боль. Еще даже не само чувство, а только зародыш – как осторожный всплеск со дна колодца, рождающий эхо и шум; как отблеск света в почерневшей от старости поверхности зеркала.

– Не надо. – Повинуясь внезапному теплому порыву, он обнял ее, прижал к себе, почувствовал сквозь вязку свитера и крахмальную твердость халата биение ее сердца. – Ты лучший специалист по работе с памятью в Институте. Ты этого заслуживаешь.

– Да, – сказала Лида, и во вздохе ее читалось невысказанное: «Только специалист. Не человек. Разве ты не считаешь так же?» Почувствовав напряжение Лёни, она засмеялась: – Хмарь я дрожащая или право имею?

Внутри заворочалось – беспокойно, тяжело – то, что тревожить было никак нельзя. Потому что ответов на эти вопросы у Лёни не сохранилось, а неизвестность приводила в состояние отчаяния в помеси с гневом.

Потусторонняя на службе Института. Чужая для своих – чужая для всех прочих. Уже не совсем человек, но и не выходец с Изнанки. Жертва внезапной гибели, нарушившей четкий, понятный до оскомины баланс: здесь, наверху, место людям, а на Перепутье и ниже – всем остальным хтоням, кто только Дух, но не Душа.

Чтобы вернуть Лиде отобранную Перепутьем память, тогда пришлось пойти на серьезную сделку с Духами. Невиданный для истории компромисс Института и нечеловеческих сущностей. Сам Великорецкий лично наложил вето на разглашение любых сведений или подробностей и подписал указ как можно скорее вернуть Лиде прежние обязанности.

«Девочка милая моя… И на том свете не дали забыть про работу».

Лидия… Лида.

Даже имена у них были похожие, будто слипшиеся воедино, пророчившие заветное «долго и счастливо», но прочно клеилось к ним только то, что умудренная не по годам Лида целомудренно звала дружбой.

«Привет! Давай дружить? Тебя как зовут? А вот мои игрушки, смотри».

Лёня хмыкнул, и Лида, что-то прочитав – а может, действительно прочитав – в его голове, отстранилась.

Пытаясь скрыть неловкость за деловой сухостью, Лёня проговорил:

– Если мы не найдем детей, придется прибегнуть к крайним мерам. Мне понадобится твоя помощь. Именно как специалиста.

Лида кивнула. Поняла. И хорошо.

Лишних объяснений Леонид не любил. В его системе мира словоохотливость и понятливость были понятиями не то что взаимоисключающими, но точно обратно пропорциональными.

Пиликнули смарт-часы на запястье.

– Вызывают? – бросила Лида через плечо подчеркнуто ровно, без эмоций, и принялась собирать рассыпанные на столе бумаги: листочек к листочку, ветхость в папки, старость под стекло, немощность и мощь веков на разные стеллажи согласно алфавитному указателю.

Лёня следил за ее отточенными, ловкими движениями. Быть может, Лида в детстве тоже училась играть на фортепиано или какой-нибудь типично-шаблонной до скрежета зубовного скрипке? Так ладно выходила у нее возня с архивными бумагами.

«И чем здесь не Изнанка? – подумал он. – Говорят, все дороги Перепутья ведут в огромный архив, из которого всего два выхода: в настоящее и в будущее. А прошлое… Оно и так все лежит у тебя перед глазами на подписанных бесконечных полках».

– Великорецкий, – наконец ответил он, прочитав короткое, в пару слов, сообщение.

– Устроит выволочку за клуб?

Лёня усмехнулся. Сложил под обложку отсканированные листы. Половчее перехватил папку, сунул под мышку, приосанился:

– Посмотрим. Все мое спокойствие здесь.

* * *

Лёня вышел из архива, даже ни разу не обернувшись на роскошный майоликовый портал, украшавший вход в приземистое здание. Мозаичную арку подготовили к международной выставке Потусторонней гигиены в Дрездене в 1911 году, а после возвратили на родину, не сумев понять, что с ней делать.[67] И правильно поступили: даже в сумерках роскошный портал смотрелся внушительно, монументально, дорого. Сродни знаниям, что хранились внутри архива.

Мощные дубовые двери блестели латунными накладками. Их подпирали покрытые орнаментом колонны, над которыми распростер крылья российский двуглавый орел, поддерживаемый двумя ангелами. Тимпан и архивольт оплетали буйные растительные орнаменты, фигуры сиринов и птиц, пышные цветные розетки.

Две фигурки – мистического грифона, символа Института, и его не менее одаренного магией брата единорога, – словно отбившись от композиции, тускло мерцали на стенах по сторонам от входа: справа и слева.

Лёня свернул к неприметной калитке, вышел на улицу.

В ответ на нажатие кнопки брелока сонно мигнул фарами припаркованный под фонарем автомобиль. Лёня прыгнул в салон. Двигатель кашлянул и завелся.

Почти тут же пришло сообщение:

Я в музее. Приезжай туда.

Великорецкий всегда угадывал, когда о нем думали. Значит, ехать следовало не на Депутатскую набережную, прямиком в «Грифоний дом», а обратно на родной Васильевский, вновь практически к самой Гавани.

Лёня бросил папку на сиденье и тяжело вздохнул. Спустил окно, позволяя ветру пробраться в салон.

Близился рассвет. Словно набрав в себя туманной густоты, воздух пружинил и хлестко бил в лобовое стекло, пока дедовский ретро-автомобиль преодолевал одну улицу за другой.

Мост промелькнул незаметно. Следом дугой выгнулся широкий проспект, и спустя пятнадцать минут Леонид уже парковался возле пятиэтажного здания в стиле позднего классицизма – с подсветкой, колоннадой и разбитым перед центральным входом парком.

Надпись над колоннами гласила: «Музей и галерея современного искусства».

Пройдя между двумя скульптурами – Эрой и Артой, – Лёня взбежал по ступеням. Дверь, вопреки обыкновению, была не заперта – его ждали.

Он пересек пустой, блестящий чистым кафелем холл с пустыми окошками касс и информационного бюро и встал на зеленый кружок с изображением двух следов обуви. Глянул в камеру. На экране возле турникета появилась приветственная надпись: «Леонид, добро пожаловать!».

Лёня вновь хмыкнул. Конечно, у музея современных арт-достижений должны были водиться и свои «современные штучки». Вроде такой обходительной с посетителями пропускной системы.

Великорецкий нашелся на третьем этаже, в зале с коллекцией кукол неизвестного мастера. Услышав шаги, глава Института не обернулся, только заговорил приглушенным голосом:

– Никогда не понимал гонений в сторону искусства. Разве могут великие творения, находящиеся даже вне понимания разума, действовать в интересах политики, верований или пропаганды?

Эхо пустынного помещения подхватывало его слова, дробя и усиливая каждый звук, и Лёня невольно поморщился, поймав себя на ощущении, будто он находится в гуще общественной демонстрации:

– Градус патетики достоен Гусева. Все-таки в чем-то вы с ним очень похожи, как ни отрицай.

Великорецкий только отмахнулся – лениво, капризно, как прерванный внезапным вопросом самолюбивый телеведущий.

В этом году Витольду Петровичу стукнуло под пятьдесят. Никто точно не знал – может быть, сорок восемь или сорок девять, но еще точно ниже полувековой планки. И внешне Великорецкий походил на поджарого ирландца – рыжего, кудлатого, с зелеными, как костюм лепрекона, глазами и короткой кучерявой бородой. Приземистый, сухощавый, но с уже округлившимся пивным животом.

Было видно, что в музей Витольд Петрович пожаловал прямо из загородного особняка, а возможно, чем ведь Духи не шутят, встреча с Леонидом вытащила его из кровати. Шелковый пояс домашнего халата змеей тащился за Великорецким по натертому кафелю, пока тот вразвалочку бродил вдоль экспозиции.

Лёня подошел ближе и проследил за направлением взгляда Витольда Петровича.

За стеклом, на фоне черного бархата, громоздились обитые черной же тканью кубы, служащие постаментами для странного вида бледнолицых и худых до истощения кукол.

На округлом подиуме прямо перед ними стоял витой столик, за которым, нелепо растопырив каркасные конечности, сидели двое: тонкий маленький мальчик и сухонькая девочка в платье невесты. Сатин платья и впалые щеки игрушечной новобрачной отливали неживой синевой, но, несмотря на все это, широко распахнутые глаза мальчика завороженно смотрели на подругу. Темно-бордовый галстук был засунут ему в рот, вынуждая нижнюю челюсть неестественно широко отставать от верхней. На столе перед куклами покоился могильный венок. Пыльные, будто присыпанные землей цветы создавали атмосферу тоскливой мрачности.

– С ума сойти, – выдохнул Леонид. – Махровая постмодерняга. Кому-то давно пора к психологу.

– Работы известного современного мастера. Правда, нелюдимого. Своих кукол он всегда отсылает по почте, хоть и трясется над ними, как над живыми детьми.

Дети…

Перед глазами всплыли оранжевые ориентировки, одна за другой.

– Собственно, я как раз хотел поговорить…

Лёня взял папку, откинул обложку и протянул Великорецкому. Витольд Петрович подхватил ее неловко, пара листов скользнула на пол и отлетела к самому стеклу, но уперлась в начищенную до фатальной невидимости преграду и остановилась.

Леонид нагнулся поднять бумаги и волей-неволей столкнулся с пристальным, до наждачных скребущих мурашек, взглядом куклы. Мальчик смотрел прямо перед собой и одновременно внутрь, со слепой, но обманчивой беззащитностью. Глаза его – сухие, острые, похожие на богомольи, блестели пугающе живо, в то же время оставались неподвижными.

Интересно, из чего они сделаны?

Великорецкий сумрачно вздыхал, шурша страницами.

Прогнав дурацкое наваждение, Лёня передернул плечами, сгреб бумагу с пола и выпрямился.

– Ритуалы древних племен? – поинтересовался Витольд Петрович, переворачивая последний лист. Но папку не захлопнул, оставил покачивать на ладони с видом, будто взвешивал на ней чью-то судьбу. – Что за чушь? – пренебрежительно отозвался он наконец. – Но если это шутка, то признаю: сперва недооценил. Гомерически смешно. Просто на разрыв аорты!

По интонации выходило, что дальнейших комментариев Витольду Петровичу было вовсе не нужно, но Лёня все равно пояснил:

– Теория безумная, местами, может быть, притянута за уши из попытки выдать желаемое за действительное, чтобы найти хоть какое-то оправдание…

Великорецкий перебил:

– Их пятеро. Пропавших детей.

Лёня кивнул.

– А должно быть четверо. Если, как ты говоришь, ритуал. Если жертвоприношение, как ты говоришь. Четыре стихии: воздух, земля, огонь, вода… Четверо детей. Но их пятеро.

Лёня помедлил. Несмотря на то что под тяжелым взглядом Великорецкого это было все равно что позволять болотной трясине сильнее затягивать тебя вниз.

– У меня пока нет ответа. Но мы работаем. Я и… Лида. – На последнем имени он запнулся, и это не укрылось от Великорецкого.

– Вот об этом я и хотел с тобой поболтать. Выпьешь? – внезапно сменил он тему и, приняв молчание за вежливое согласие, сунул папку обратно Лёне и отошел к стене.

Леонид остался на месте. От Великорецкого можно было ждать чего угодно: от безразличного тона, сулящего большие проблемы в недалеком будущем, до матерных криков и швыряния предметов. Системная непредсказуемость, позволявшая ему на протяжении десяти лет успешно жонглировать делами Института, так или иначе отражалась и в его общении с окружающими.

Великорецкий. Великоречный, как он себя называл. Считалось – а может, слух распустил сам Витольд Петрович, – что именно семейство главного Хранителя надоумило архитектора Тома де Томона на создание ростральных колонн по краям стрелки Васильевского острова. А позже подрядило скульпторов Камберлена и Тибо украсить их статуями «четырех великих рек», дабы увековечить семейное величие.[68]

Хлопнула крышка бара. Звякнула пара бокалов. Витольд Петрович захлопнул неприметную дверцу со значком электрощитка.

Лёня узнал эту технику сразу. Срезы пространства через секретные двери существовали по всему городу. Такими пользовались только курьеры Института, и то в случаях особой необходимости. Остальным предлагалось таскаться пешком или на личном транспорте.

Впрочем, он даже не удивился, что Великорецкий умудрился сделать проход из личного винного погреба в зал личного же музея. Широта жестов считалась его фишкой.

Витольд Петрович плеснул золотистый виски в бокал, тут же шумно хлебнул и налил снова. Дыхнул в сторону Лёни алкогольными испарениями.

– Резонатор Ярослав Давыдов, сын Маргариты Львовны, обнаружил два разлома: под зданием фабрики медицинских пособий и во дворе возле Гавани.

– Хватит, – махнул рукой Великорецкий и снова отхлебнул виски из бокала.

Сама бутылка с полустертой этикеткой опасно покачивалась в его руке. Не хватало еще хлестких поцелуев с полом и брызг разбитого стекла, как в старых добрых сценах семейных ссор из дешевых мелодрам.

– Надо ждать, – сказал он наконец.

– Чего ждать? – Лёня опешил.

– Пока мы не поймем, чего на самом деле хотят Духи, или пока они сами не заявят о своих интересах.

– Потом будет поздно. Мы теряем время. Надо…

Великорецкий не дослушал. Развернулся к Леониду всем корпусом, и тот увидел его лицо, раскрасневшееся до гневной пунцовости.

– Потери – естественный процесс, когда одна эпоха сменяет другую, – проговорил он, неловко протирая рукавом жирный след на стекле. – Так стоит ли нам слишком сильно беспокоиться? Что естественно – не безобразно. Схватываешь?

Последнее слово Великорецкий опять смачно выдохнул. На этот раз Лёня уже не таясь разогнал алкогольный дух ладонью, чем вызвал у главы Института отрывистый смех.

– Во всяком случае, это древние племена, а не мы призвали Духов. Значит, не нам и вмешиваться. Коль исторически сложилось иначе…

Лёня прислушался к себе и почувствовал, как ноют десны: челюсти сжались слишком сильно.

– Это крамола.

Леонид напрягся, будто в ожидании удара. Чертова субординация заставляла держать язык за зубами, но одно слово предупреждением сорвалось с губ. Хорошо, что они одни в зале. А записи с камер Великорецкий подотрет с утра.

– Да пошел ты, – выдохнул Великорецкий беззлобно, почти по-отечески. Опустошил бокал и наполнил его снова под одобрительно-ехидными взглядами кукол из-за стекла.

Лёня наконец понял: шоу, устроенное Витольдом Петровичем, служило лишь отводом глаз. Простой прием медиумов сработал и теперь, правда в несколько искаженной интерпретации. Но сработал.

Великорецкий боялся. Так же, как боялись все остальные, до кого весть о появлении Духов в верхнем мире уже успела докатиться волной слухов или кого затронуло напрямую.

Последние оказывались в меньшинстве. Ярик, например. Маргарита. Пашка…

«Ты не задумывался? Что, если он жив, Ярь?»

Но, если сметут Институт, от Великорецкого избавятся раньше прочих. Поэтому боялся он отчаянно, по-звериному, безрассудно.

Догадавшись об этом, Лёня на секунду успокоился.

– Грядет еще одна сделка? – уточнил он, изо всех сил скрывая презрение в голосе, заворачивая его в деловую осведомленность, как в три слоя ваты. Понять проблему – наполовину ее решить.

– Если понадобится. Жди теперь вестей. Навертели вы там в клубе… – Великорецкий пошатнулся. Видимо, бутылка, которую застал Лёня, была далеко не первой. – Хрен знает чего навертели. – Он с несколько затравленным выражением обернулся на дверь зала. В коридоре, ведущем к лестнице, стояла темнота, которая ничем потусторонним себя не выдавала.

Леонид понимал, что пора уходить. Ссылаться на неотложные дела в научном отделе и делать ноги, пока бессмысленность разговора не перевалила через самые немыслимые пороги.

Но невысказанные мысли, которые без Лиды вновь спутались и превратились в невнятные клубки, свербили внутри.

– Могу задать вопрос? – наконец спросил он, прерывая возобновившееся нежное любование Великорецкого куклами.

– Валяй, – разрешил Витольд Петрович, мазнув рукой в воздухе.

– Два дня назад, когда Давыдовы ходили к Гавани… Кто перенаправил им задание?

– Ну я, – фыркнул Великорецкий. – Не понимаю сути вопроса.

– Это задание изначально принадлежало Медине Решетниковой и ее группе.

– А это не твое дело! – сообразив, к чему он клонит, разозлился Витольд Петрович. – В Гавани было задание для лозохода с более, эм-м, простыми способностями, чем у Решетниковой.

– Значит, мы попросту потеряли своего человека из-за… неосмотрительности?!

– Не забывай, с кем ты разговариваешь! – взвился Великорецкий, однако тут же поутих, смешался. – Вообще я о другом с тобой хотел поговорить, – вспомнил он. – Лида.

«Что Лида?» – хотел спросить Леонид, но слова застряли в горле. Неприятно екнуло в груди.

– Мне важно, чтоб ты знал: я забочусь о делах Института. Забочусь о наших сотрудниках, в конце концов. Несмотря на такие досадные порой потери, как… Впрочем… Мне понадобится твоя поддержка. Сейчас как никогда. Я знаю, лично мне ты откажешь, а приказывать тебе не хочу, все-таки не чужие люди… Но ты подумай о ней.

«Всегда думаю о ней». Но вслух Лёня, разумеется, ничего не сказал.

Великорецкий не заметил паузы.

– Помнишь, чего нам стоило вернуть память Лиды с Изнанки? – Лёня кивнул, потому что пристальный взгляд Великорецкого уперся ему в переносицу. – Так вот. Если мы проиграем – а мы проиграем, если будем рваться вперед, не понимая, что задумали Потусторонние вместе с Духами, – первым делом пострадает она. И все, кто принимал участие в той сделке. Духи никогда не упускают шанса прибрать назад отданное.

«А еще они не любят, когда кто-то другой лезет в человеческую память», – подумал Лёня.

«Хмарь я дрожащая или право имею?»

«Только специалист. Не человек. Разве ты не считаешь так же?»

В горле заскребло. Предательски. Не вовремя. Лёня закашлялся, прогоняя мысли, чтобы даже не смели соваться в ту сторону. Чтобы он не смел даже представлять, как это произойдет.

Витольд Петрович понимающе усмехнулся. Протянул бутылку, в которой оставалось совсем на донышке, пожал плечами в ответ на отвергнутое жестом предложение и допил сам. Крякнул. Занюхал рукавом халата.

– Знаю я все. Сволочью будешь называть. Думать, что использую тебя. Но нет. Просто беспокоюсь. Как за своего. По-отечески, можно сказать. Отец-то…

– Скотом жил, скотом помер, – не дал договорить Лёня.

Великорецкий неодобрительно поцокал языком.

– Что мы будем делать? – опять спросил Леонид, чтобы хоть как-то подвести черту под этим странным разговором и увести острую тему в другое русло. Подальше от себя. И от нее. Главное, подальше. А там видно будет.

– Будем ждать. Ждать и кумекать. Время, племяш, – усмехнувшись непонятно чему, ответил Великорецкий. Вспоминать о родственных связях он не любил и делал это лишь в крайнем случае, когда другие убедительные аргументы, кроме «мы с тобой родня и должны помогать друг другу», заканчивались. – Оно всегда действует против нас. Пусть хоть раз мы повоюем на одной стороне.