…Прошу заметить, господа, и обратить особое на то внимание, ежели стремитесь продвинуться вперед в изучении нашей благородной науки: все, совершенно все умирает без любви!..
– Откуда вы здесь?
Я боком протиснулся мимо Гусева в коридор, где тут же принялся стаскивать нелепый в бытовой обстановке театральный камзол. Надя же, напротив, демонстративно запахнулась полами пиджака, плотнее замыкаясь в свой кокон.
– Наши ключи… – Она нахмурилась и красноречиво повела бровью, указывая на брелок с парой запасных ключей от дома. Затем развернулась ко мне. Весь ее полыхающий недоумением вид требовал объяснений. – Вы знакомы?
Я растерялся, а Гусев шаркнул ногой и приветливо улыбнулся:
– Позвольте представиться, Надежда Наумовна: Гусев Глеб Борисович. Скажем так, работодатель вашего брата. И друг семьи. Если бы не один крайне важный разговор, уверяю, я бы не потревожил вас в столь ранний час.
Директор сделал едва заметный упор на слове «важный» и «крайне». На случай, если Надежда решит ругаться. Но сестра поняла.
– Интересно у вас, однако, собеседования проходят, – буркнула она больше для порядка, чем из настоящего раздражения.
Доброжелательность Глеба Борисовича успокоила ее. Или же ей, как любому нормальному человеку, надоели странности сегодняшнего вечера. Не разуваясь, сестра юркнула в соседнюю дверь и захлопнула ее за собой. Брякнула щеколда. Пару секунд спустя из крана с шипением полилась вода.
Удачная попытка разрядить атмосферу Глеба Борисовича воодушевила. Гусев вежливо кашлянул, привлекая к себе внимание нерасторопного хозяина. Меня то есть.
– Отвечаю на незаданный вопрос: женщина из квартиры напротив любезно пустила нас, узнав, что мы полчаса топчемся у порога. Я вам звонил. Хотел предупредить о рисках вашей затеи. А вы… – В словах читались нотки упрека.
– Забыл даже поздороваться. Простите, – проговорил я растерянно.
Не такая встреча со старинным приятелем бабули мне представлялась. Вернее, я не ожидал вообще никакой встречи.
– Пустяки. – Глеб Борисович благосклонно улыбнулся.
– Эм-м… Может, тапочки? Чай? Кофе? – Я запнулся.
Лишь теперь, обернувшись, я заметил на крючках для одежды два лишних пальто: классическое серое из благородного драпа и красное, но не ярко-роковое, а цвета хорошо выдержанного вина.
Я запоздало сообразил: нас…
Скинув ботинки, я проскочил через коридор и ворвался в кухню.
На гобеленовом диванчике возле окна, выгодно повернув лицо к свету торшера – на три четверти, как для фотографии, – сидела Раиса Пантелеймоновна и, поднеся к носу изящное пенсне в золотой оправе, вчитывалась в столбец текста на желтом пергаменте.
И листок, и пенсне бабуля держала на весу, при этом сохраняя спину идеально ровной, так что складывалось впечатление, будто она позирует. Хотя, конечно, все было не так – просто тетя Рая умудрялась сохранять безупречный вид в любых обстоятельствах. И даже в захламленной на студенческий манер кухне, за столом с коричневыми кругами от чашек на скатерти, она освещала пространство одним своим присутствием.
При виде меня Раиса Пантелеймоновна отложила пергамент и, что называется, «возвела очи горе».
– Наврали, – сокрушенно, с аптекарской точностью отмеряя обиду и разочарование к чувству собственного достоинства, произнесла она и повела головой.
Я прошел к столу и чмокнул бабушку в пахнущую пудрой щеку. Сегодня Раиса Пантелеймоновна надела строгое шерстяное платье самых благородных шоколадных оттенков. Кружевные оборки мягко обрамляли рукава и ворот, подчеркивая ровный овал лица.
– Здравствуй, Басилевс[49]. – Улыбка тети Раи напоминала выверенную до мелочей улыбку поп-дивы. – Исковеркали все бессовестно. Чему ты их учишь?
Вопрос адресовался Гусеву. Тот застыл на пороге. Наверное, он хотел аккуратнее подготовить меня к визиту бабули, но вышло… как вышло.
– Сколько лет, сколько зим. Ты не заезжала к нам почти… – Я нахмурился, припоминая. – Год?..
– Ах, дела, дорогой. Сам понимаешь…
– Позволь, Рая: те, кого учил я, ныне уже ничего исковеркать не могут. Сколько лет прошло? А наводнение в тысяча девятьсот двадцать четвертом? Мало кто из молодых Институтских ребят выжил…
Раиса Пантелеймоновна лишь изящно взмахнула тонкими пальцами:
– Вздор и бездарность. С таким пренебрежением к делу Институт долго не протянет.
Я наконец обратил внимание на бумаги, которые рассматривала бабуля. На столе россыпью лежали отданные Лёней архивные документы. Поверх конверта блестел брошенный осколок зеркала Брусницыных.
Как же?..
Я растерянно заморгал, зачем-то пощупал себя по карманам джинсов. Только что держал конверт в руках, и…
Кажется, я лишь на секунду отвлекся, пока снимал театральный костюм в прихожей. Но не может же быть…
– Зря ты не объяснил ему раньше, – нарочито не замечая меня, продолжала бабуля нападки на Гусева. – Я давно говорила – пора!
– Да кто ж знал, Рая, что буквально через сутки все настолько перевернется с ног на голову! Теперь ты сама видишь, что они устроили у Гавани…
– Так вы в курсе? Про клуб? – быстро переключился я, пока тема разговора не ушла в другую сторону. Или пока эти две внезапно столкнувшиеся друг с другом своенравные личности не устроили в кухне апокалипсис местного разлива.
Потом разберемся во всех чудесных перемещениях предметов…
– Слухами земля полнится. – Гусев воздел палец к потолку. – И наш город – не исключение.
– Тогда, может быть, вы мне объясните, что происходит?!
– А я говорила, – тихо повторила тетя Рая и раскрыла вынутый из сумочки веер. – Теперь у моего дорогого внука неприятности.
«Мягко говоря, бабуля», – подумал я про себя, перебрав все события последних дней: от нападения куклы в загадочной мастерской до пожара в клубе и убийства в цветочном. Но говорить вслух ничего не стал. Делиться произошедшим с тетей Раей без веской необходимости не хотелось.
От бабушкиной заботы, всегда возникавшей стремительно и внезапно, как тайфун, слегка веяло жалостью и высокомерием. Уж слишком привыкла она, воспитанная, со слов Раисы Пантелеймоновны, в «классической семье», к строгости порядков и образцовому следованию правилам.
– Садитесь, мальчики. В ногах правды нет.
Где-то я это уже слышал…
Раиса Пантелеймоновна похлопала ладонью рядом с собой, приглашая меня сесть. Я машинально опустился – почти упал – за стол. Гусев устроился на стуле с другой стороны. Я оказался как бы зажат между бабулей и директором музея.
– Кто вы? – неудобно поерзав, спросил я, поочередно заглядывая в глаза сначала тете Рае, потом Гусеву. – Даже не так. Кто такие Хранители?
– Вот ты сам и ответил на свой вопрос, – добродушно усмехнулся Глеб Борисович. – Мы и есть Хранители Института гипотетической истории, продолжатели дел его главных основателей.
Снова мы…
– В смысле?
Прерывая едва начавшийся разговор, позади бодро скрипнул пол. Вытирая руки и лицо свеженьким полотенцем, в кухню вошла Надя.
– Гарью все провоняло, – пожаловалась она безадресно. – Чуть попозже голову вымою, не могу. Вась, ты чай гостю предло… – Она прикусила язык, потому что заметила Раису Пантелеймоновну. Сестра ойкнула и уронила полотенце, но подбирать не стала. – Бабушка?
Тетя Рая с деланым оскорблением схлопнула веер. С таким звуком, точно отвешивала кому-то заслуженную пощечину.
– Ужасное, ужасное слово! Сколько раз повторять: не хочу его больше слышать. Никогда. Иди сюда. – Бабуля привстала и церемонно обозначила тройной поцелуй в обе щеки, едва ли на самом деле касаясь напомаженными губами Нади.
– Но, – Надя оглядела нашу странную компанию за столом, чуть задержалась на куче бумаг, – что у вас за консилиум тут?
Я покачал головой: «Не спрашивай».
– Понимаете, Надежда Наумовна… – начал Гусев, но не успел договорить.
– Давайте не будем распыляться по мелочам… Простите, но в этом доме вообще предлагают гостям чай? – возмутилась тетя Рая, впрочем, совершенно не меняя громкости голоса. Пустая суета и шум не были в ее манерах.
Надежда торопливо подорвалась с места:
– Да, бабуль… Ой, теть Рай, сейчас…
Она засуетилась возле плиты, захлопала дверцами шкафов. Тонко зазвенели блюдца – сестра достала с дальней полки лучший чайный сервиз из фарфора, привезенный родителями из экспедиции в Китае.
Надежда Пантелеймоновна мгновенно успокоилась, переложила веер и устроилась поудобнее на плюшевой кушетке. Махнула нам, мол, продолжайте.
Гусев радостно ухватился за тему:
– Кстати, в китайской церемонии приготовление чая считается своего рода ритуалом очищения и подготовки духовного сознания к вкушению природных даров. Знаете, происходящее сейчас с городом напоминает мне один из таких ритуалов: старое бьется насмерть с новым, и победитель готовится испить соперника до дна. Все смешалось, как слоеный пирог… Кстати, – обратился Глеб Борисович к Наде, – а у вас есть что-нибудь к чаю?
– Найдем, – бросила Надя и еще активнее захлопала дверцами ящиков в поисках остатков позавчерашнего магазинного рулета.
Раиса Пантелеймоновна поджала губы – рассеянность Гусева ее явно раздражала:
– Господи, как издалека ты всегда заходишь. Практически с динозавров!
– А что поделаешь? Ты хочешь, чтобы я впихнул весь курс гипотетической истории в одно чаепитие?
Раиса Пантелеймоновна промолчала, выказывая недоверие частыми взмахами веера.
– Так вот, – вернулся Гусев к рассказу. Он и сам нервничал, это было заметно. – О ритуалах… Не знаю, известно ли вам, но ритуалы в нашем городе всегда были в почете. Особенно всяческие жертвоприношения. Сначала подношения древним духам, затем время, принесенное в жертву ради строительства нового города на месте старых развалин. После – старый жизненный уклад, отданный на заклание новым временам. Недаром все революции происходили в Петербурге. Это город, построенный на костях. Причем костях всего: как и буквально человеческих, так и костях забытых сюжетов и судеб. Куда-то это все должно было деваться.
– В запасник истории, – снова не выдержав, подала голос Раиса Пантелеймоновна.
– Да, Рая. Ты совершенно права. Не мегаполис, а один сплошной музейный запасник.
– Я все это уже знаю, – не выдержал я, перебив Гусева. – Меня только одно волнует. – Я аж задохнулся от волнения, не в силах собрать мысли и впечатления в кучу. – При чем тут я вообще?
– Я, кажется, поняла, – радостно щелкнула пальцами Надя от внезапной догадки. – Вы фильм обсуждаете. Новый. Тоже хочу. Может, кто-нибудь наконец объяснит сюжет и мне?
Я посмотрел на сестру: Надежда не улыбалась, и взгляд оставался более чем серьезным. Однако Гусев радостно подхватил шутку:
– Вам, Надежда Наумовна, достаточно просто выглянуть в окно и оглядеть чуть внимательнее окрестности. Тогда поймете, что наш Город скрывает великое множество всяких историй, и любое кино померкнет по сравнению с ними.
Надя машинально подалась к окну, отодвинула занавеску.
За стеклом, в рассеивающей свет фонарей серо-зеленой предрассветной мгле, ветер полоскал строительную сетку, спеленавшую стену соседнего дома.
Реставрацию начали, но заморозили с наступлением холодов года два назад, потом возобновили прошлой весной, но так и не завершили. По неизвестным причинам.
Глеб Борисович пояснил:
– У Петербурга красивый, впечатляющий фасад и очень хрупкая изнанка. Многое здесь стремительно рушится под влиянием времени. И то, что слишком быстро кануло на задворки истории, рано или поздно должно было взять реванш. Сформировать иную реальность.
– Город живет, пока о нем помнят, – эхом подхватил я.
– Совершенно верно! – обрадовался Гусев. – Видишь, Рая, смышленый парень. Запомнил нашу первую встречу!
Раиса Пантелеймоновна медленно, преисполненная собственной важности, моргнула и схлопнула веер:
– Иного мнения и быть не могло. Не забывай, чьи это внуки. Радость моя. Свет в окошке. – И добавила почти неслышно: – Не то что дети.
Своими детьми бабуля называла наших с Надеждой родителей.
Пропустившая мимо ушей последнюю часть, Надя умильно сложила ладони у груди и послала бабуле воздушный поцелуй.
– То есть… вот эта Изнанка… – начал я.
– Потустороннее Перепутье, – поправил Гусев.
– …это Перепутье – место, куда реальность вытесняет все отжитое? Так сказать, изнанка жизни? Место забвения?
– Не просто отжитое, а ставшее внезапно ненужным. – Глеб Борисович потянулся и пощупал листья засохшей герани, стоящей на подоконнике (еще один забытый Надин горшок). Встряхнул рукой, так как на пальцах осталась серая пыль от раскрошенного листа. – Все, что проваливается на Изнанку, оставляет в этом мире лишь горстку серого пепла. – Глядя на герань, Гусев невесело усмехнулся: – А мы потом удивляемся: где же та вещь, про которую сто лет не вспоминали. И почему в квартире постоянно так много пыли, несмотря на уборку!
Надя потупилась и отступила от окна. Опасливо покосилась на бабулю: не решит ли та прямо сейчас проверить жилище внуков на чистоту, чтобы посетовать на нашу несамостоятельность еще и в этой области?
Но Раиса Пантелеймоновна слушала не перебивая. Гусев продолжал:
– Предметы, города, люди. Кто угодно рано или поздно умирает, оставшись без внимания и любви и потеряв последнюю цель существования. Такие вещи исчезают сами или же становятся легкой добычей для звездной плесени. Что, впрочем, ни к чему хорошему тоже не ведет. Как говорится, то, что с рождения было бессмысленным, может истлеть без следа…
– Похоже на слова песни. – Надя радостно щелкнула пальцами. – Кажется, я слышала ее.[50]
Гусев продолжил:
– Про древних обитателей Перепутья вы наверняка уже знаете.
– И даже видели сегодня одного, – пробормотал я. Вновь отчетливо поднялись из памяти тяжелый влажный воздух цветочного магазина и кучка такого же, как на цветке Нади, сизого пепла, оставшаяся на месте Потустороннего франта в карнавальном костюме. – Поверить не могу.
– Я вот только не понимаю, – произнесла Надя тоном стендап-комика, – почему я из кожи вон лезу, чтобы организовать себе интересную студенческую жизнь: на всякие мероприятия хожу, в самодеятельности дурацкой участвую, а стоит кому-то лишь выйти за порог, так он вляпывается в истории, что даже голливудским сценаристам не снились! Уму непостижимо!
И хоть в голосе сестры звучало больше искреннего восхищения, чем недовольства, бабуля подала голос:
– Надежда, – сказала она спокойно, ровно, не теряя присущих ей самообладания и достоинства. – Тебя становится слишком много…
И Надя – моя удивительная Надя, которой палец в рот не клади, – внезапно потупилась, даже чуть съежилась под осуждающим взглядом Раисы Пантелеймоновны и покорно отступила от стола:
– Да, бабуль.
– Пойдем, поможешь мне в мастерской. Я принесла несколько отрезов ткани на новое платье, не могу выбрать лучшую. – При слове «мастерская» меня слегка передернуло. – Может, и тебе скроим что-нибудь… – Тетя Рая не стала договаривать, поддела изящным ногтем кружевную вставку на корсете Надежды и брезгливо поморщилась, отчего сестра зарделась весенней розой. – Стыд и срам.
– Но… – попробовала возразить Надежда, однако попытка не удалась.
– Пойдем. Оставим мужчин одних. Пусть обсудят свои «цацки».
– Да, бабуль, – эхом отозвалась сестра.
Семеня вслед за тетей Раей, Надя скрылась в коридоре, и я услышал, как хлопнула дверь в кабинет отца: просторный, с большим окном, но чуть захламленный, похожий на шкатулку с многочисленными сокровищами из путешествий. В отсутствие родителей бабуля использовала его в качестве мастерской.
На столе остался чайник – округло-стеклянный, прозрачный, с деревянной гладкой крышкой и медовой, набравшей янтарного сияния заваркой внутри. Несколько мелких цветочных лепестков кружили плавный вальс.
– Все эти новомодные френч-прессы совершенно не позволяют вкусу чая раскрыться. Не то что старая добрая классика. – Гусев разлил заварку по чашкам. – Давай зайдем с другого конца. Задавай любые вопросы, парень, – предложил он, проводив взглядом Надежду и тетю Раю. С уходом последней говорить ему стало заметно проще. – Все, чего не спрашивал раньше. Чувствую, сегодняшним мероприятием ты заслужил ответы.
«Я заслужил ответы как минимум той сценой с Вольдемаром», – подумал я, хотя Гусев, конечно же, не ее имел в виду. Откуда ему знать про цветочный?
– Только три? – невольно поддел я.
Гусев оценил иронию – расплылся в улыбке:
– А говоришь, ничего не знаешь. Валяй!
– Что это за… обряды? – начал я без переходов. – С музыкой, керосинками, песочными часами… – Первыми пришли на ум странные атрибуты допроса.
А еще тень Вольдемара, пляшущая в освещенном круге под лампой. Бесноватая, дикая. Потусторонняя.
И все же интересно: видела ее Надя или нет?
– Примордо… ди…
– Примордиализация, – поправил директор музея. Бесшумно отхлебнул из чашки. Прищурился чуть лукаво, точно входя во вкус нашей странной «лекции» по альтернативной истории. – Тут важно понимать истинную суть Потусторонних. Как существа, оказавшиеся узниками Потустороннего Перепутья – месте без Времени, как ты, наверное, помнишь, – они со временем, извини за каламбур, научились подчинять себе его законы. – Он задумчиво покачал чашкой. – Растягивать, замедлять, ускорять, пускать вспять, замыкать в кольцо. И, придя в наш мир – то самое возрождение, о котором ты наверняка тоже слышал, – они приносят с собой свои способности. А нрав у бессмертных непростой, шутки своеобразны, поэтому при общении с обитателями Перепутья важно замыкать в кольцо что-то другое. Иначе они замкнут Время. Все просто и изящно. Как и должно быть. Надеюсь, я достаточно понятно изъясняюсь?
– Вполне, – отозвался я.
Пока я приходил в себя, придавленный новыми сведениями, Гусев добавил:
– При этом нельзя упустить из виду, что не зря используются именно песочные часы: движение кварцевых частиц из одного сосуда в другой – процесс, кхм, схожий с природными перемещениями материи. А на это они не способны повлиять. Как и на воду из реки, хоть она и является источником их силы.
Гусев снова глотнул чай, выпукло обозначая паузу, чтобы я взял слово.
– Красивая сказка, – наконец сказал я хмуро, чисто из вредности.
Отрицать очевидное было глупо. Я вернулся мыслями к позавчерашнему дню, когда самой большой своей проблемой считал невозможность взять выходной в день грядущей премьеры «Алисы», и чуть не рассмеялся.
Но сдержался: смех мог бы получиться слегка нервным.
– Сказка – ложь, да в ней… – с усмешкой проговорил Гусев. – Дальше?
– Тот Потусторонний, – начал я. – Он сказал странную вещь. Что Марго – медиум. А еще раньше говорили, что…
Я вспомнил визит на фабрику медицинских пособий и рассказ Ярика.
«Это первое видение?..»
– Вот тут мы и подходим к самому главному… Чай? Остынет совсем, – кивнул он на мою чашку, к которой я даже не притронулся.
За время разговора чай начал покрываться тонкой коричневой пленочкой. Стараясь не потревожить ее, Гусев потянул на себя блюдце.
– Вот это, – показал он, – очень похоже на наш город. Мы живем сверху, балансируя на тонком льду. Но иногда граница с потусторонним истончается. – Директор плашмя шлепнул ложечкой по застывшей чайной пленке. Несколько брызг разлетелись по скатерти. Со дна взметнулись чаинки. – Беречь и соблюдать баланс – вот главная задача Института. Магии не должно быть слишком много среди людей, а на Перепутье не место излишней, хм, человечности. Но изолировать два мира друг от друга… Нет, не выйдет.
– И простые жители знают о Перепутье, Потусторонних и прочем?
– Не все. Иначе бы мы не вытаскивали столько случайных туристов из провалов на Грибоедова.[51] Кто-то всю жизнь живет, не догадываясь о соседстве с Потусторонним Перепутьем. Кто-то догадывается, ищет ответы и порой даже находит. А некоторых особенных для себя людей Город выбирает сам. И направляет им знаки: тайные послания, случайные подарки и неслучайные намеки, пытаясь поставить на путь служения себе. Если до претендента долго не доходит, в дело пускаются более радикальные методы, вплоть до полной потери привычного образа жизни. – Наверное, Гусев заметил тревогу в моем взгляде, потому что спешно добавил: – Но это редко. Обычно поисковые группы Института быстро находят новичков, и тогда повторяется такой же разговор, который ты слышишь сейчас. Еще для обеспечения порядка мы, конечно же, контактируем с полицией и другими службами…
Глеб Борисович помешал остывший чай и отложил ложку.
– Как находят?
– По пространственно-временным искажениям, которые вы, – суставчатый палец директора завис напротив моего носа, – притягиваете как магнит.
Я на секунду зажмурился и затряс головой. Не понимаю.
Гусев сжалился:
– Вы живете на грани: то провалитесь на ту сторону, то вынырнете обратно. Как поплавки. Если вовремя не засечь вас и не объяснить, что происходит, то вскоре на Перепутье станет одним Потусторонним больше. Реальность просто вычеркнет вас как лишних.
По спине скользнул холодок, как тогда, в кафе, при виде троих незнакомцев с нашивками Института гипотетической истории.
«Они все равно не могут быть нашими. Даже потенциальных сенсоров в городе наперечет. И все выявлены Хранителями чуть ли не с младенчества…»
«Значит, Хранители ошиблись. Они ж тоже люди».
– Но лично я ничего не умею.
– Смотри внимательно.
Гусев жестом показал мне подождать, затем в несколько крупных глотков допил второй чай, подцепил из выставленной Надей вазы с конфетами замусоленную карамельку и положил на скатерть – медленно, чтобы я видел. Затем со стуком перевернул чашку донышком вверх, накрывая леденец. Сосредоточился и коснулся кончиками пальцев фарфорового купола.
Легкая вибрация волной всколыхнула стенки. На несколько секунд чашка превратилась в средоточие дрожащих изображений – так проекции, наложенные друг на друга, создают в воздухе трехмерную иллюзию. Не более чем обман зрения.
Рука Глеба Борисовича прошла через фарфор свободно, как сквозь воздух. Пальцы подцепили конфету и покатали между подушечками, поднеся на высоту моего носа.
– Когда-нибудь и вы так сможете. Если потренируетесь, конечно. – Гусев опять сбился на «вы».
Я взялся за чашку и стукнул о стол, желая убедиться в ее прочности. Раздался тонкий, обиженный звон…
«Ты уверен, что пространство менялось само по себе, а не именно когда ты с ним взаимодействовал?» – спросил Лёня на парковке возле «Севкабель Порта».
Жар подкатил к щекам. Мне захотелось провалиться сквозь пол. Или, как минимум, сделаться невидимым.
Гусев болезненно поморщился:
– Китайский фарфор, Василь Наумыч. Неужели нельзя было помягче?
Я промолчал. Похожая на сломанную сушку ручка чайной чашки осталась у меня. Я рассматривал ее, словно пытаясь найти в разбитых частях утраченное понимание реальности.
На автопилоте поднялся, вынул из-под раковины мусорное ведро и принялся тщательно собирать со стола осколки.
Гусев наблюдал за мной со смесью снисходительности и сдержанной веселости, давая время привыкнуть, принять. Осмыслить.
– Ловкость рук и никакого… кхм…
– И никакого мошенничества, – эхом отозвался я.
Привыкнуть к странностям, что так бесцеремонно – не снимая уличной обуви – ворвались в отлаженную до мелочей повседневность. Не идеальную, местами очень заурядную, не всегда приятную и легкую, но понятную. Свыкнуться с ними было трудно. Труднее, чем я думал.
Оставив наконец ведро, я снова сел напротив. Точнее, почти рухнул на стул и, упершись в стол локтями, уронил голову на ладони.
– Как мне теперь?.. С этим?.. – Я запутался в словах, так и не решившись произнести пафосное: «Как мне теперь жить со всем этим?» Я и без того вел себя последние дни подобно безропотно ведомому на заклание барашку. Не хватало еще прослыть нытиком. – Я не просил.
– Боюсь огорчить, но почти никого не спрашивали.
Секунд десять стояло молчание. Я лихорадочно соображал, что ответить. Мысли не клеились друг с другом, расползались, как вязкое дрожжевое тесто. Зевота напирала изнутри. Хотелось привалиться к стене, закрыть глаза и не открывать их до скончания веков.
Ну или хотя бы пару часиков…
– Поспи, парень, – распознав мою усталость, посоветовал Глеб Борисович. – Кажется, сейчас не самое лучшее время для подобных разговоров. Как бы ни считала Рая. Но напоследок добавлю еще: знание – не самая большая проблема. Великая трудность – бездействовать, когда знаешь больше остальных. Обсудим это позже.
Я устало зевнул, прикрывая рот ладонью, поднялся из-за стола:
– Но как же…
– Поспи, – повторил Глеб Борисович уже настойчивей. Мне показалось, голос директора музея распался на множество отдельных шепотков, зазвучавших в голове наподобие тревожному, но в то же время убаюкивающему шороху осенней листвы.
Заскрипел паркет, и в кухню любопытно заглянула Надя. Сестра тащила из гардеробной в кабинет портновский манекен. Я инстинктивно шарахнулся прочь от куклы, но быстро опомнился.
«Все в порядке, приятель», – мысленно сказал себе. В самом деле, что-то я вышел из эмоционального равновесия в последние дни. Еще и недосып.
Разминувшись со мной в коридоре, Надя удивленно округлила глаза:
– Вась, ты куда?
– Устал, пусть поспит, – в третий раз, на манер заклинания, произнес Гусев.
Надежда нахмурилась, но спорить не стала.
– Еще чаю? – быстро переключаясь между настроениями, весело предложила она.
Гусев приветливо улыбнулся в ответ:
– Если что посерьезнее найдется, то не откажусь.
В комнате забыли прикрыть форточку, и ветер разметал по всему полу листы театрального сценария. Я зажег светильник над столом. В свете единственной лампочки усеянная бумагой спальня выглядела до странного атмосферно – как в спешке покинутое убежище. Или кабинет писателя-меланхолика.
Не глядя смахнув с покрывала несколько страниц, я уселся на кровать и уставился в пол. Знакомые вплоть до царапин на обоях стены мягко окружали безопасностью и твердой неприступностью. Впервые за последние пару дней я почувствовал себя защищенным.
Возле ног покоился сброшенный листок. Сквозняк задирал верхний угол страницы. Нижний я придавил пяткой.
С раннего детства привыкший автоматически читать все, что попадается на глаза, я прищурился. Ровная череда букв подбадривала:
«Не грусти. Рано или поздно все станет понятно, все станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем все было нужно, потому что все будет правильно».[52]
– Думай о смысле, а слова придут сами, – хмыкнув, отозвался я цитатой на цитату, подобрал листок, свернул и зачем-то сунул под подушку. И повалился на нее следом, даже не утруждаясь откинуть одеяло.
По ногам скользнуло холодом, но я уже не придал этому значения. Тяжелая усталость грузно придавила к кровати, у меня не оставалось сил ей сопротивляться.
Секунду побалансировав на границе яви и теплой, шерстяной темноты сна, я мысленно шагнул вперед и ухнул в тягучую, завораживающую невесомость без мыслей, забот и тревог.
Вдогонку с кухни послышались голоса: взбудораженный любопытством Надин и спокойный ровный Гусева. До меня долетали только интонации, без слов и смыслов. Не просыпаясь окончательно, я накрыл голову второй подушкой, прячась от звуков.
К удивлению, голоса не исчезли. Наоборот, сделались громче, четче, настойчивей. Из двух они размножились до четырех, потом до восьми. Слились в бесперебойный ропот толпы. Да сколько ж можно?!
Мне казалось, я ворочался так и эдак минуты две, потом откинул подушку и резко сел…
В лицо ударил свет: царапающий глаза, яркий, словно гранулированный, выбеленный до черствой безжизненной сухости.
«Ты не стучи. Толкай ее! Толкай!»
Сморгнув сонную пелену, обернулся на звук.
…Я стоял посреди смутно знакомой улицы. Ноги почему-то оказались по щиколотку в воде. В лицо мне дул пронзительный ветер, и непонятно откуда доносились человеческие голоса, путаясь и мешаясь друг с другом. Слов я не различал.
От силы встречных порывов хотелось зажмуриться. Глаза неистово слезились, картинка плыла. Я прикрыл ладонью лицо. И понял, что все-таки сплю. Иначе откуда взяться улице, воде, чужим голосам?
Соленый морской привкус вяз в набравшем влаги воздухе. Стального цвета давящее небо угрожающе проносилось над головой жидкими клубами туч. Гладкие булыжники мостовой выскальзывали из-под ног.
Шагах в десяти двое крепких мужиков в плотно запахнутых тулупах толкали перекошенную набок телегу.
«Крепче ее! Да не тяни! От себя».
Странный сон. Такой явственный.
На поверхности воды покачивались чурбачки. Деревяшки бились друг об друга с гулким стуком сталкивающихся бильярдных шаров. По мутному отражению шла тревожная зыбь.
Вокруг суетились люди: выламывали нижние решетки, передавали друг другу вещи, спасали имущество и домашних животных, брали на руки плачущих детей. Один я стоял столбом, и никому не было до меня дела.
Стремительные потоки заливали подвальные окна. Течение уносило прочь все, что успевало подхватить по дороге: обломки ящиков, продукты, мелкую утварь и сорванные ветром афиши.
Я невольно проследил взглядом за одной – кажется, театральной – и увидел цифры: 1924.
Запоздалое понимание происходящего вспыхнуло в голове яркой лампочкой, и в то же мгновение со стороны набережной раздался оглушительный выстрел. Стреляли из пушки[53].
Вода стала подниматься быстрее, подползла к коленям. Странная была вода: электрически жгучая, холодная, пронизанная недоброй темнотой. Ноги в ней немели, не чувствуя земли, и не слушались, как часто бывает в кошмарных снах, когда пытаешься бежать, но не можешь сделать и шага.
«Скорее все сюда! В метро!» – послышалось сзади, и меня подхватило и завертело в толпе бегущих людей. Я с трудом понимал, что происходит. В метро? Еще ниже под землю? Да и разве было у нас метро в двадцать четвертом году?
Я не успел разглядеть ничего за головами и шляпами горожан. Меня втолкнули в вестибюль, двери клацнули и сомкнулись. Свет, мигавший под потолком, погас.
В следующий раз я пришел в себя уже на платформе. Вокруг суетилась толпа. Я не мог разглядеть название станции: надписи плыли, стоило сфокусировать на чем-либо взгляд, хотя вот она – череда геометрически правильных, выверенных букв на соседней стене.
В какой момент меня перекинуло сюда? И как? Я завертелся по сторонам, силясь понять хоть что-то, но натыкался лишь на равнодушные взгляды. Казалось, никто, кроме меня, не замечает странностей. Я был словно в театре. Театре для одного зрителя.
Холодный пот скользнул по спине, оставляя липкую дорожку вдоль позвоночника. Я узнал место. Такую же станцию я видел в жутковатом сне про куклы позавчера.
Из облицованной кафелем стены сочилась черная вода. Ветвистая трещина разрубала станцию от земли и тянулась через потолок на другую сторону. Из расщелин сползала густая желеобразная Тьма…
Неожиданно окружающие замолчали и все как один повернули головы по направлению к тоннелю. Светя фонарями, из черной завесы перегона приближался к платформе дребезжащий состав. Напротив меня распахнулись двери. Повинуясь неосознанному стремлению, я шагнул вперед.
Люди чинно и как-то механически рассаживались следом, пока пространство между колоннами не опустело. Двери клацнули, дернулись, но так и застряли. Поезд чуть приподняло, качнуло и встряхнуло. Я зашатался и вцепился что было сил в ближайшие поручни. Глянул в окно.
Темнота, живая, сознательная, уже затопила канаву путей и лезла на платформу. Никто не обращал на нее внимания.
Антижизнь. Антисчастье. Чужеродное зловещее «анти», таящее неизвестность и – я чувствовал – смерть. Жуткую. Лютую. Мучительную. Каким мучительным должно быть полнейшее одиночество, когда не знаешь, есть ли кто-то рядом, услышат ли твой голос.
Я обернулся и увидел на сиденьях пластиковых манекенов с неподвижными лицами. Механические сердца с тихим шелестом шевелили шестеренками в груди.
Темнота перевалила через край платформы, заскользила по вагону черными змеящимися дорожками. Обжигающей болью лизнула ноги. Я вскрикнул, забился в угол, прижался к запертым дверям и зажмурился…
А когда открыл глаза, вокруг была кромешная пустота. Без света. Без ощущений. Вакуум.
«Следующая станция „Проспект Просвещения“», – прозвучал из динамиков мягкий мужской голос…
Я подскочил в холодном поту и резко сел на кровати, пытаясь отдышаться. Лампа больше не горела. Сквозь угловатое переплетение теней предмет за предметом проступал знакомый рисунок моей комнаты: вплотную придвинутый к подоконнику письменный стол, этажерка с книгами, огромный, как древняя скала, платяной шкаф. Понятная геометрия пространства, ровные, неподвижные стены.
В бархатно-синей лоснящейся темноте, красившей интерьер в монохромное полотно, каждая вещь в комнате выступала вперед, стоило задержать на ней взгляд.
Странно, почему еще не рассвело?
Я потянулся посмотреть на время, но не нашел на столе мобильника.
В голове стоял шум, неприятная на вкус сухость скрипела во рту. Мысли роились отрывистые, стремительные, но неразборчивые. Где-то мерзко тикали часы. Но сонливость и свинцовую усталость как рукой сняло.
Я спустил ноги на пол и обнаружил, что носки у меня насквозь мокрые. От них исходил характерный запах речной тины. Прерванный сон мутной водой колыхнулся на границе сознания, с жадным хлюпаньем намереваясь заглотить в себя без остатка.
Я вскочил и кинулся прочь из комнаты.
В кухне передо мной предстала воистину идиллическая картина: стоя под шумной вытяжкой, Надя виртуозно жарила домашние оладьи – пышные, на кефире, а Гусев лениво потягивал чай из блюдца – что называется, по-купечески. На тарелке в центре стола высилась горка румяных кругляшков. Рядом стояла початая банка варенья. Уж не знаю, откуда у нас взялось варенье явно домашнего приготовления.
– Вам сметаной полить? – спросила сестра у Гусева, не оборачиваясь. Со сковороды аппетитно шкварчало.
Заскрипел под моими шагами паркет, и Надя обернулась. Сестра была в домашнем льняном сарафане, который носила поверх футболки, от мокрых волос шлейфом тянулся аромат персикового шампуня. Бледные веснушки россыпью украшали щеки.
Удивительная открытость миру и способность сестры быстро вычеркивать из жизни все плохое и тут сыграла свою роль: Надежда выглядела румяной, бодрой и вполне веселой.
– Ой, Васенька!.. Глеб Борисович мне столько всего интересного рассказал. Про тебя. Про Петербург. Как я рада за тебя!.. И как завидую… Дай обниму! – И, обхватив меня руками и стараясь не испачкать, одернула саму себя: – У бабули там «творчэский процэсс». – Надя взмахнула кухонной лопаткой – жест виртуозного дирижера. – Так что будем потише. Выспался?
– Вы. Это были вы, – громко сказал я, оборачиваясь к Гусеву. – Наводнение в двадцать четвертом.
Глеб Борисович дожевал оладушек и с нарочитой поспешностью, выдаваемой за чопорную деловитость, вставил:
– Уточните век. Так уж вышло, двадцать четвертый год весьма притягателен для катастроф в нашем городе.
– Тысяча девятьсот. Вы упоминали его при бабу… тете Рае. Я видел сон. Я… все видел. Это вы подстроили. – Я ни на грамм не сомневался в правдивости своих слов.
– Вась. – Надя мягко тронула меня за рукав. – Ты, главное, не волнуйся.
Звучало так, будто она готовилась озвучить мне смертельный диагноз.
«Это первое видение? Или были еще?» – опять кольнуло в памяти.
Гусев усмехнулся:
– Не я. Так проявляется Знание. Более оно не даст тебе покоя.
– Но вы знали? – уже осторожнее попробовал я. – Что так случится… Поэтому и отправили спать.
– Догадывался, – не стал лукавить Гусев. – Зато как доходчиво, согласись! Город показывает тебе свои видения, о прошлом и иногда будущем, чтобы ты понимал, находил и предотвращал катастрофы разного масштаба. Другие сенсоры чувствуют подземные водные токи, умеют находить и латать раны Города, чтобы Тьма не вырвалась бесконтрольно на поверхность. Таких называют лозоходами.
Я подумал о Медине и ее тонкой усмешке, когда мы стояли возле стены «Севкабеля» в ожидании остальных.
«Я же лозоход. Всякое такое чувствую».
Гусев меж тем продолжал – на этот раз тоном скучающего лектора:
– Медиумы видят заблудшие души Города, слышат их голоса, и для этого им не надо погружаться на Изнанку. Еще есть целители и психокинеты, работающие с памятью. Ну, а ты… Вас в НИИ ГИИС принято называть резонаторами. Если ты сядешь спокойно и внимательно послушаешь… – Гусев хотел сказать что-то еще, но его прервал внезапный грохот. На крыше металлически громыхнуло, звякнуло и тяжело заскользило с протяжным скрежетом.
Надя насторожилась:
– Что это?
– Позавчера ночью, после сна о метро, было то же самое!
Я кинулся к окну, дернул шпингалет, толкнул скрипнувшую от старости деревянную раму и высунулся наружу. В кухню ворвался ветер, забросил на стол край легкой занавески, смел несколько страниц из архива.
Я оттолкнулся от окна и устремился в коридор.
– Вась! – донеслось вслед тревожное. Надино.
– Все в порядке, – отозвался Гусев.
Мне бы его уверенность.
Наспех сунув ноги в ботинки и забыв о куртке, я сбежал по лестнице и с ходу навалился плечом на входную дверь. Тяжелая металлическая створка с наскока поддалась легче обычного. Наступив на собственные шнурки, я споткнулся и вцепился в дверную ручку, а затем услышал сдавленное шипение за границей видимости.
– Глаза разуй!.. – И удивленное на выдохе: – Ты?!
Выглянув из-за двери, Ярик раздраженно потер ушибленный лоб.
– Что ты здесь делаешь? Следил? – выдавил я, возвращаясь в вертикальное положение.
– Тот же вопрос. – Ярослав сумрачно оглядел парадную за моей спиной, задержался на мне, явно отметив отсутствие верхней одежды, все понял и хмыкнул. – У Судьбы и Города отличное чувство юмора.
На самом Ярославе поверх обычной куртки теперь была еще и огненно-красная расстегнутая ветровка с нашивкой в виде грифона – логотипом Института. Красный цвет. Как язык пламени. Или знамя.
– Я тут живу, – ответил я невпопад.
– А я… Вот. – Ярик постукал резиновой насадкой костыля по асфальту. Серое покрытие дыбилось уродливой трещиной. Основание ее, подобно стволу необычного дерева, тянулось из-под фундамента дома мимо парадной двери и дальше, к раскидистым кустарникам палисадника. – Как в подвале на фабрике. Только почему именно там, я еще могу понять – куклы. А тут…
– А мне только что сказали, что я один из этих ваших… Сенсоров, или как? – Я старался придать голосу как можно больше изумления, неверия и насмешки, в глубине души стыдливо осознавая, что на самом деле ищу в лице Ярослава поддержки.
– Тоже мне новость. Это стало ясно еще на фабрике.
Я не ответил, хотя колкая насмешливость Ярика была обидной. Вместо этого попытался перевести тему:
– На крыше странно грохотало. Пару минут назад. Слышал?
Слабая попытка провалилась.
– Лучше посмотри сюда. – Невозмутимо оставаясь на своей волне, Ярик указал на трещину. – Тут случился первый прорыв Исконной Тьмы. Мы тогда с братом дежурили. Должны были отправиться на инспекцию к Гавани, в клуб – тот самый «Freemason», как ты можешь догадаться, – но здесь на нас напали. И мы видели одного из пропавших детей, девочку.
– Позавчера?
– Именно. – В интонации, с которой это прозвучало, угадывался скрытый вопрос.
– Я вас слышал. Но проснулся слишком поздно. И не увидел.
– Там такое началось, что лучше тебе и не знать. Грифон спас меня просто чудом.
«Какой грифон?» – хотел спросить я, но придержал любопытство. Спросил другое:
– А как же девочка?
Ярик помедлил:
– Не знаю. Я хотел найти что-то здесь. Подсказку или… А наткнулся на тебя.
Может, и не зря наткнулся…
Я смотрел на трещину и лихорадочно соображал. Трещина из-под дома. Трещина в стене фабрики медицинских пособий. Трещина на станции метро, из которой сочилась темная вода.
– Черная вода. Под землей. Где камень, – произнес я. Хриплый голос вживленного в тело манекена репродуктора раздался в голове четко и ясно.
Ярослав замер. Уставился на меня – тревожно, ошеломленно, неверяще. Даже за плечи меня взял, разворачивая к себе, и пошатнулся. Вовремя подхватил выскользнувший костыль, чтобы тот не упал.
– Повтори, что ты сказал.
– Черная вода. В метро. Я только что видел это во сне. Гусев сказал, мол, видение. Ну как у многих ваших…
Глаза у Ярика стали в прямом смысле по пять копеек.
– Гусев?
– Ну да, – пожал я плечами. – Наверху. – И добавил зачем-то: – Чай пьет. С оладьями.
– Мне надо кое-что узнать. Если ты не против. – Не дожидаясь ответа, он оттеснил меня от двери и вошел в подъезд.
«А меня спрашивали?» – подумал я, но без раздражения. Скорее, с легкой усмешкой.
Правилами не-пользования лифтом в ранние часы мы, понятное дело, пренебрегли.
– Ой, – удивилась Надя, увидев нас на пороге кухни.
– И вновь привет, – рассеянно махнул ей Ярослав. – Глеб Борисыч, вас давно не видно у нас в гостях.
Гусев флегматично пожал плечами. А я заметил, что даже не удивился их знакомству. Существует, вероятно, некоторый предел способности к удивлению. Все вокруг знали больше, чем я. Возможно, даже Надя – не зря она такая веселая и взбудораженная: наверняка успела выведать у Гусева вагон и маленькую тележку с пригоршней историй.
– После моего отдаления от дел Института Маргарита Львовна не спешит делиться новостями.
– Глеб Борисыч, у меня к вам вопрос.
– А у нас, – возразил Гусев сварливо, – лекция по гипотетической истории. Присаживайся и слушай. Все вопросы в конце.
Ярик глянул на меня, затем на директора музея, но все же проковылял к столу и упал на стул. Парировал неохотно:
– Неподходящий час для лекций, не находите?
Надежда оглянулась на окно, и в этом движении я угадал незаданный вслух вопрос: «А сколько ж времени?»
Блеклые, водянистые, как прокисшая сметана, газовые облака едва разгорались на горизонте. В них едва ли прибавилась хоть капля света с момента, как мы переступили порог дома.
Неужели все произошло так стремительно? Встреча с бабулей и директором Русского музея, и разговор о Потусторонних, и сон?
Гусев меж тем выжидающе поглядывал на меня, даже не скрывая, что ему крайне интересно наблюдать за моей реакцией.
– Говорят, напротив: хорошая беседа способствует замедлению времени. – Директор поскреб вилкой по тарелке.
Повисло молчание. Слышно стало, как почти неразличимо скрипит паркет в соседней комнате – то ли бабуля решила пройтись, то ли невесомый дух дома или даже самого Времени заскользил по полу в своем полусонном бесконечном томлении.
Сделалось не по себе. Странное покалывание, как ощущение приближающейся сказки, скользнуло по спине. Я затаенно переводил взгляд с Гусева на ребят и обратно. Ярослав что-то усиленно соображал, покусывая изнутри щеку. Притихшая было Надя вдруг встрепенулась. Вскинула ладонь, похлопала по забытому на столе будильнику. Выдала сокрушенно и не совсем в тему:
– Опять сломался. Или батарейки…
Глеб Борисович хмыкнул и хитро прищурился. Ярик нахмурился. Глянул исподлобья и взял часы из рук Надежды. Покрутил.
– Не в батарейках дело. – Он снова покосился на Гусева. Тот загадочно улыбался.
Ярослав подтянул со стула свою сложенную куртку и, пошарив в кармане, вытащил на свет странного вида прибор. Продолговатый, зауженный с одного конца серебристый цилиндр напоминал обычный ртутный градусник, прозрачный спереди и матовый по задней стенке. Внутри поблескивала красной жилкой градуированная шкала. Конец прибора тихонько подрагивал.
– Зашкаливает, – обронил Ярослав, глянув на отметку. – Вы притянули сюда Изнанку.
– По косвенным признакам тоже можно было догадаться, – вздохнул Гусев.
Ярик хмыкнул.
– Что это? – сунула нос Надя.
– Фузеемер Кокса[54].
Надя изобразила понимание:
– Конечно. Я тоже о таком слышала… Дай потрогать!
– Смотри, не разбей, – предупредил Ярик.
Надежда увлеченно завертела незнакомый предмет, разглядывая его на свету.
Невольно проследив за ним взглядом, я тоже развернулся к окну и заметил наконец: сквозь кухонные занавески в окне угадывались все те же молочно-серые сумерки, которые мы с Надей застали по возвращении домой.
Я пригляделся. Что-то странное упрямо проявлялось сквозь знакомый, как собственные пять пальцев, пейзаж двора, царапало взгляд. Через несколько секунд до меня дошло – исчез ветер. Густые клубы облаков неподвижно стояли, пришвартованные к антеннам крыш, и напоминали инопланетные горные массивы. Трепетавшая под порывами строительная сетка замерла, вспучившись надутым парусом.
– Вы остановили время, – догадался я.
Но Ярослав возразил:
– Не совсем так.
– Во-первых, не «остановил», а немного оттянул приближение рассвета, – сказал Гусев. – Во-вторых, это вполне себе обратимо.
– Кру-уть! – восхищенно протянула Надя то ли в адрес прибора, то ли в ответ на слова Глеба Борисовича. Кажется, она единственная из всех присутствующих была в полнейшем восторге.
– Но как такое возможно?
Гусев покачал головой:
– Все еще сомневаешься?
– Да, в общем, нет… – Я пожал плечами.
– Верните, – со сдержанной вежливостью попросил Ярослав. – Вы же знаете, что Перепутье не игрушка.
– И знаю это получше многих. Сейчас все снова встанет на круги своя.
Директор отобрал будильник у Ярослава и на секунду прикрыл глаза.
– Положи мне руку на темя, пусть теперь остановится время на тобою данных часах[55], – с усмешкой проговорил он вполголоса, нараспев, точно стихи. – Rapit hora diem.[56]
Казалось, я расслышал тонкий щелчок на грани сна и яви. Отдаленный и потому нереалистичный, как раскат грома в жаркий летний день. Секундная стрелка на часах вздрогнула, дернулась и нехотя шагнула вперед. А вместе с ней распахнулся-порвался невидимый кокон, окутавший кухню со всех сторон.
Через окно хлынули звуки: гул близкого проспекта, шелест проезжающих машин, похожие на эхо гудки кораблей от недалекого речного вокзала. Звуки раннего утра.
– Ластонька, – обратился Глеб Борисович к Наде. – Не сочти за труд, сделай мне еще сладкого-сладкого чая. – И добавил уже куда-то в пространство: – Староват я стал для ваших фокусов.
– Сейчас. – Надежда деятельно запорхала по кухне.
Зашипела выпущенная из крана вода, громыхнула крышка фильтра, стукнул поставленный на плиту чайник. Каждый ненавязчивый шорох раздавался отчетливо, громко, будто подчеркнутый и выделенный из тишины. Темнота за окном быстро рассеивалась, плавно теряя насыщенность и уступая место свету.
– Перед рассветом самые темные часы, – поделился мудростью Гусев.
Я растерянно моргал, а Ярик спрятал в карман фузеемер и от нечего делать увлеченно перебирал пальцами по столу.
Гусев деловито покопался во внутреннем кармане пиджака и выудил за цепочку золотые часы. Клацнула крышка. В верхней части корпуса блеснул на миг кроваво-красный плоский камень.
Глеб Борисович сощурился над циферблатом. Сравнил движение стрелки с ходом будильника на столе.
– Так намного лучше.
– Круть, – уже не впервые протянула Надя, замерев с заварочным чайником в одной руке и чашкой Гусева в другой. – А вы только время останавливаете или еще что-то можете?
– Это не остановка времени в прямом смысле, – пояснил Ярослав, не оборачиваясь. – Скорее, переход на Перепутье. Маленький такой шаг туда, где еще остается видимость привычного мира.
– Очень понятно, – хмыкнула Надя, явно не понимающая, а оттого вновь недовольная.
– Кстати, а можно мне тоже чаю? – улыбнулся Ярик. – Кажется, лекция будет долгой.
– Правильно. Как известно, где кончается Время, часы не идут. – Гусев задумчиво постучал пальцами по столу, подпер рукой подбородок и уставился на меня, но вместе с тем куда-то сквозь.
Стало немного не по себе. Захотелось обернуться. Однако я сдержался.
– Время можно растягивать, замедлять, гнуть, сворачивать в петли, но все это имеет лишь кратковременный эффект. По-настоящему управлять временем, говорят, возможно только одним способом. С помощью так называемого Ключа-от-каждой-двери.
Ярик насторожился. Пожевал губу, нахмурился:
– Вы сейчас про Хлебникова?
– Еще раньше Хлебникова эту концепцию сформулировал и озвучил Вильгельм Пель[57]. Пусть и другими словами.
Смутно знакомое имя шевельнулось на границе памяти неясной картинкой: кирпичный дом на пересечении одной из улиц и Большого проспекта. Вензель и золоченая каллиграфия над входом: «Аптека профессора доктора Пеля и сыновей».
– Это который знаменитый аптекарь с седьмой линии? – спросил я, пока тема разговора не свернула в сторону.
Гусев кивнул:
– Он родимый.
– А кто такой Пель? Я имею в виду, почему это так значимо? Он тоже этот ваш… Хранитель из НИИ ГИИС?
Ярик прыснул в кулак.
– Кто такой Вильгельм Пель? – повторил он. – В России этот человек также известен как Василий Васильевич Пель. Один из самых уважаемых аптекарей Петербурга девятнадцатого века. И заодно основатель Института. Конечно, о ком же я говорю?! Но простите… – Ярик развернулся к Гусеву. – Этот Ключ – еще больший миф, чем даже жертвенник Атакан. О Ключе мы знаем только суть вещи, но даже не ее облик.
– И в чем же его суть? – скептически поинтересовался я.
– Соединить два мира: Потустороннее Перепутье и нашу материальную реальность. Так называемые Мир Времени и Мир Пространства.
– Потому что, как писал Хлебников, – встрял Ярослав, – «Время есть не что иное, как поставленное на макушку Пространство».[58]
– И потому сам он упорно призывал к созданию «Государства Времени, которое должно прийти на смену государствам, воюющим за клочок Пространства»[59], – подхватил Гусев. – Да уж, не зря говорят: творчество – самый доступный вид магии в нашем мире. Так о многом сказать в паре строчек…
– Неспроста его обвиняли в шпионаже и даже в одно время запретили появляться в стенах Института. Наши считали, что Хлебников работает на Потусторонних.
– А в чем, хм, суть этого Ключа-от-каждой-двери? – спросил я. – Пока не улавливаю.
– В том, что Пространство и Время – две взаимосвязанные вещи. Как петля в знаке бесконечность, как Инь и Ян. – В тоне Гусева слышалась сладострастная увлеченность любимой темой. – Они существуют неотъемлемо друг от друга, при этом никто не может сломать барьер, чтобы подчинить себе их законы. Чтобы объединить оба мира, как бы раскрыв воображаемую дверь, которая их разделяет. Раскрыть ключом. Когда это произойдет – если это произойдет, – не будет никакой разницы между Перепутьем и реальностью. Полная власть над Временем. И значит, при желании – бессмертие всему живому. Вне забвения.
– Ключевое слово «если», – хмуро заметил Ярик.
– Подождите, – сказал я. – То есть Пель, по сути, был на стороне Потусторонних? Простите за каламбур.
– Однозначно нет. Но гуманизм, будь он неладен. Попытка усидеть на двух стульях: и нашим и вашим. Институт, само собой, был против. «Бессмертие всему живому». Перенаселение. Голод. Борьба за пространство. В конце концов, элементарное отсутствие развития: если старое не отживает свой век и не попадает на Изнанку, то куда приходить новому? Утопическая задумка, так и не ставшая реальностью. – Гусев помолчал, скорбно кривя губы. – Хотя, знаете ли, в последнее время поговаривают, что Пель все-таки нашел Ключ-от-каждой-двери.
– Это невозможно! – вмешался Ярослав.
– И мы так считали. Но повторюсь: слухами земля полнится. Многие предполагают – и некоторые деятели Института не исключение, – что такое вполне осуществимо. Пель же был алхимиком. Только вот последствия использования Ключа грозили таким, что он посчитал правильным спрятать свое открытие подальше от чужих глаз.
Ярик кивнул:
– И теперь Потусторонние связались с Духами, чтобы смести людей и занять их место. С помощью этого Ключа, судя по всему. Потому что… если пустить время вспять, не будет города на месте старых развалин среди болот, куда пришел Пётр. Будет… Что-то другое. Что принадлежит только Потусторонним.
– А дети… Дети, вероятно, – плата Потусторонних Духам, – предположил я. – Этот Вольдемар так и сказал.
От меня не ускользнуло, как при упоминании бывшего приятеля Надя прикусила губу.
– Ты начинаешь понимать, – похвалил Гусев. – Только есть одна загвоздка. Этот старый интриган Вильгельм, как и всякий помешанный на числах и магии, верил, что любой процесс в мире можно описать математическим законом. И что существует формула любви. И более того: именно любовь – ключ к пониманию всего на свете. Ключ, улавливаешь? Игра слов, но с каким намеком.
Отчасти я улавливал, хотя даже не пытался притвориться, что понимаю все, что мне говорят. Зато Ярослав слушал с напряженным вниманием. Гусев помедлил:
– Одними из последних авантюристов, кто искал Ключ-от-каждой-двери, желая изменить баланс сил, были, вероятно, известные вам Матильда Кшесинская[60] и Николай Романов. К чему это привело в девятьсот семнадцатом, пожалуй, не стоит упоминать. Полгорода попала на Изнанку. Без влияния Потусторонних не обошлось. Говорят, Кшесинская с Николаем многое обнаружили. Многое, но не все. А то, что нашли, успели спрятать, чтобы Ключ не попал в ненужные руки.
– Но как я-то могу помочь?! – по-прежнему недоумевал я.
Колыхнулось в памяти эхо недавнего разговора на фабрике:
«Откуда у меня ваши способности? Если сами говорите, что просто так ничего не бывает».
«Советую при возможности поинтересоваться своей родословной. Иногда там находишь много любопытных деталей…»
– А ты, если верить архивным документам, – Гусев похлопал ладонью по россыпи отданных Лёней бумаг, – один из потомков известной балерины. В этом есть перст судьбы, учитывая мутную деятельность Потусторонних и то, как внезапно ослабленный подземными толчками город выбрал тебя доверенным лицом для своих тайн.
– И что я, по-вашему, должен сделать? – спросил я.
– Продолжить дело бывшей балетной примы. – Гусев смущенно кашлянул, поняв, что сказал нелепицу. – Ну, я имею в виду ее настоящее дело. Найти разгадку. Иначе так до всеобщей катастрофы недалеко. Но для начала с ней надо бы увидеться… С Кшесинской.
Несколько секунд я молча смотрел на него. А потом не выдержал. Сдавленно хихикнул. Изнутри просто-таки распирало от нервной дрожи.
– Я? – Гусев спокойно смотрел на меня, почти не мигая. – Увидеться с призраком любовницы последнего царя? Вы для этого, простите, приволокли бабулю сюда? – Я вдруг сообразил, что перебарщиваю. И вздохнул, старательно пытаясь прийти в себя. – Возьмите Надю, – не особо рассчитывая на успех, предложил я. Раздражение и непонимание внезапно сменилось состоянием, которое Надежда обыкновенно весело характеризовала фразой: «Пренебречь, вальсируем!» – Она-то уж точно будет рада поучаствовать в вашем… квесте.
Надя заискивающе улыбнулась, подняв брови домиком.
– Боюсь, так не получится, – покачал головой Гусев. – Надежда Наумовна поможет вам позже. Но это не ее путь.
Директор кивнул на осколок зеркала, который забытой безделушкой валялся на столе. Я послушно взял его в руки. Заглянул в прохладную, туманную глубину…
И увидел себя.
«Долго и счастливо», – всплыло в памяти.
Над головой моего зеркального двойника висела туманной петлей перевернутая восьмерка. Бесконечность.
– Так это правда артефакт? Этакое мерило человеческой любви?
Гусев кивнул.
– Но второй человек… – неуверенно возразил я.
– Он найдется. Если будешь слушать себя. Главное, что нашелся ты.
Я помолчал, размышляя, стоит ли озвучивать крутящийся на языке вопрос вслух, но все-таки решился:
– Ребята из лаборатории сказали, что вы оставили дела Хранителя и теперь только следите за музеем, – попробовал я последний ход. Быть может, все-таки удастся избежать новых «приключений». – Почему не вернетесь?
Гусев понимающе кивнул:
– Да, мы последнее время не в ладах. У «Грифоньего дома» свои взгляды на происходящее и на древние пророчества. Я их не придерживаюсь. Думаю, пройдет еще немного времени, и ты поймешь.
Ярик нетерпеливо заерзал:
– Значит, все, что ищут Потусторонние, – это какой-то там Ключ?
Гусев покачал головой с видом игрока, припрятавшего козырный туз в рукаве:
– Доподлинно известно только то, что ключей было несколько. И это логично. Время-пространство в связке – штука сложная. Правда, никто не знает, от чего они. И даже как они выглядят. Но вместе дают огромную силу.
– Вот вам и ключ от личины Духа. Вот вам и невозможное оживление неодушевленного. И украденные манекены. – Ярик однозначно соображал быстрее меня. – Все сходится.
– Но теперь я должен найти остальные, правильно понимаю? – уточнил я.
– Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что, – негромко отозвался Ярик.
– Не один. У тебя есть отличные друзья из Института. Они помогут.
– Друзья, – усмехнулся я.
– Ты сомневаешься? – хмыкнул Ярослав.
«Друзья не высаживают тебя из машины посреди дороги и не уезжают как ни в чем не бывало», – хотел сказать я, но вовремя прикусил язык, спохватившись, что сам этого захотел. И вместо этого произнес:
– Больше в себе, чем в окружающих.
Ситуация, мягко говоря, рисовалась патовая.
– А зря. Если Потусторонние могут управлять Временем, – какая ирония, пф… что оно же их на Изнанку и выкинуло, – усмехнулся Гусев, – то Хранители подчиняют себе материальное Пространство. И еще многое, что умеют обычные сенсоры.
– Типа как расширенная подписка? – усмехнулась Надя.
– То есть…
Потихоньку два плюс два складывались в моей голове: странный вопрос Лёни, правда ли пространство в мастерской кукол менялось само собой, а не только когда я с ним взаимодействовал… Фокус Гусева с растворяющейся зеркальной гладью… Семейное древо и факт, что Хранителями становятся, как правило, целые отдельные семьи. Из поколения в поколение…
– Ты Хранитель, Вася, – отозвалась Надя вкрадчивым шепотом, пародируя интонацию персонажа из известного фильма про мальчика-волшебника.
Ярик отреагировал странно: удивленно вытаращился на меня, а затем азартно хлопнул себя по колену и расхохотался.
– Твою ж… – выдохнул он совершенно ошеломленно. – Лёня! Вот стервец. Набрехал, что пошутил, а сам…
– По нему не скажешь, что он большой любитель юмора, – растерянно пробормотал я, машинально потирая горло. Жуткие кадры убийства снова встали перед глазами, да так явственно, что в воздухе на миг почудился сладковатый, спертый запах крови.
– Осталась одна проблема. – Гусев красноречиво опустил взгляд под стол.
Ярослав шаркнул гипсом, машинально пряча ногу под стул.
– Надежда Наумовна, принесите-ка ножницы. Сейчас разберемся.
Надя потянулась к ящику со столовыми приборами.
С детства не переносивший вида крови и любых увечий, я поспешно отвернулся. Послышалось лязганье и неприятный скрежет затвердевшего полимера. Гусев присвистнул.
– Мы пробовали. Через целителя, – пояснил Ярик, как бы заранее извиняясь. – Ноль результата. Все бесполезно.
– А мы не через целительство зайдем. С другой стороны. Через Пространство. Плоть – это ж тоже пространство.
Звучало, честно говоря, сомнительно.
Я почувствовал, как Ярик напрягся. И все-таки обернулся.
– Не волнуйся. Я, можно сказать, в прошлом врач. – Гусев сложил ладони лодочкой, занес над ногой Ярослава, но тот неожиданно остановил его.
– Глеб Борисович, у вас же больше опыта? – несмело начал Ярик.
– Ну, допустим.
– Потусторонние весьма неохотно идут на сделки. Ни с людьми, ни тем более с сотрудниками Института. А Духи – почти совсем несговорчивые. Что мог потребовать Мастер кукол в обмен на помощь Потусторонним?
– Жизнь, – покачал головой Гусев. – Все, что мертво или изначально не-живо, хочет жизни. Не нужно быть умудренным опытом, чтобы это понять. Потусторонние призвали Мастера кукол, а теперь, вероятно, с помощью детей Дух хочет призвать в наш мир кого-то из сородичей. Кого-то… покрупнее. Дети. Чистые души. Чистая энергия. Сильное жертвоприношение. Большие возможности для возрождения. Пусть и в теле куклы, но все же.
Звучало так прямолинейно, так правдоподобно, даже на уровне цинизма, без лишних отводов смысла в подтекст, что по спине пробежала волна мурашек. Я поморщился.
И тот разговор в общежитии…
«Думают, раз загнали Духов под землю, то все. А они – хоп! – и в личинку».
«Она открывается с помощью ключей?»
«Типа того. Только нужно спрятать живую душу».
«Ты, Темников, конечно, гений-все-дела, но я не понимаю, как можно ключом запереть то, что даже на руке не взвесить!»
– И если ключ особенный, то возможно что угодно, – проговорил я вполголоса. Сам себе. – Потусторонним – свободу Перепутья и объединение его с нашим миром, а Духам – возможность жить в верхнем мире, среди нас…
– Но сам Мастер кукол, – встревожился Ярик. – Явился ж он как-то. И Паш… то есть мой брат. Он не ребенок.
Глеб Борисович вздохнул:
– Не хочу тебя расстраивать, парень, но все сходится к тому, что твой брат стал той самой разменной монетой. Его жизнь в обмен на возрождение Духа.
Ярик не замер даже – застыл, закостенел. Почернел лицом.
Молчание загустело в воздухе вязкой тишиной.
– Даже если все окажется так, – подумав, медленно проговорил Ярослав. – Еще есть Марго. И ее сестра. И дети. Нам надо их найти.
Гусев только плечом пошевелил, точно отмахнулся:
– Может, найдете. Только прошу, Город не сгубите. Еще вопросы?
Ярик нахмурился:
– Лекция окончена? Делайте, что нужно. – И гораздо мягче: – Пожалуйста.
Гусев коротко улыбнулся половиной лица – будто судорога пробежала. Он потер ладони и неподвижно задержал их в воздухе, заслоняя тенью ногу Ярика.
Ничего особенного не произошло. Ни искр, ни мерцания цветного света, ни других условно волшебных вещей. Просто в какой-то миг Глеб Борисович убрал руки, и вместо синего опухшего сустава стала видна здоровая розовая кожа и округлая выпуклость кости.
– И все? – несколько разочарованно, с детской обидой, уточнила Надежда.
«Ты просто не видела. Не могла увидеть…»
Ярик глянул на Гусева, пошевелил стопой, затем осторожно поднялся.
– Мастерство не пропьешь, – довольно сообщил Глеб Борисович.
Ярик тихонько попрыгал на месте:
– Спасибо. Нет, правда спасибо.
Надя ревниво оглядела всю нашу небольшую компанию.
– Значит, вы сейчас уйдете? Все? – Поглядела на часы в телефоне. – А мне на пары в универ?
Ярослав усмехнулся:
– Был бы рад поменяться с тобой местами.
– Не стоит, – ответил за Надю Гусев.
В коридоре заскрипел паркет. Следом раздался дребезжащий звук. Тетя Рая вкатила на порог кухни портновский манекен, обмотанный отрезами пестрой ткани, причудливо сколотыми булавками тут и там.
– Как у вас дела? – спросила она с игривой ноткой, но безадресно.
Ярик почтительно улыбнулся.
– Знаменитые во Франции семнадцатого-восемнадцатого века бизарные ткани[61], – со знанием дела сказал он. – Известно, Пётр Великий не любил щеголять, но одевался всегда со вкусом, строго и дорого. Однако в своем гардеробе имел также несколько домашних накидок из такой ткани. Никогда бы не подумал, что данная традиция костюма может великолепно смотреться и в современности.
Раиса Пантелеймоновна хмыкнула со сдержанным одобрением пополам с удивлением:
– Недурно. Беру свои слова обратно. По поводу обучения.
– Раечка, – мягко привлекая к себе внимание бабули, сказал Гусев. – Будь добра, сориентируй молодых людей, где найти Матильду Феликсовну.
Я мысленно отметил, что рядом с бабулей директор Гусев начинает вести себя как провинившийся школьник. Но особого удовольствия открытие не доставило.
– Последний раз, когда ее видели, Кшесинская сказала, что особняк стал слишком шумным местом и она отправляется туда, где ангел смотрит на город. Не имею ни малейшего понятия, где это!
Финальную фразу бабуля произнесла с таким вызывающим пафосом, что кто угодно тоже захотел во что бы то ни стало «не иметь ни малейшего понятия» о местонахождении призрака балерины.
– Мы найдем, – заверил Ярослав и встал, круговыми движениями разминая вылеченную ногу. Стоя в позе фламинго, он вдруг растерянно заозирался и коротко рассмеялся. – Есть одна более прозаичная незадача: второй ботинок остался дома.
– Я принесу Васькины! – выпалила Надежда, зачем-то подхватывая кухонное полотенце. И опомнилась: – Вась, можно? У вас же один размер? Похоже.
Ярик благодарно улыбнулся ей мягкой улыбкой. Надя зарделась и, пытаясь скрыть это, юркнула в коридор.
– Молодежь, – проговорила Раиса Пантелеймоновна с непонятным выражением то ли легкого пренебрежения, то ли ностальгии.
Мы стояли посреди сонного двора, ежась от сифонящего из подворотни ветра. Полдюжины подъездных козырьков выпирали из стены по левую руку. Справа расположился блеклый палисадник.
Над крышами кружили чайки. Пахло неожиданно свежо, по-ночному: соленой изморосью, выхлопными газами, мокрым камнем. К ним примешивался чисто весенний коктейль: набухшая от влаги земля, теплая шерсть новенького пальто (бабуля цокнула языком, глядя на мою куртку, и настояла, чтобы я «оделся поприличнее, в соответствии со статусом»), кудрявые нотки свежесваренного кофе из приоткрытой форточки.
Где-то неподалеку громыхал утренний мусоровоз и переругивались дворники.
В целом ощущение было такое, будто сошел с душного ночного поезда в незнакомом городе и пытаешься надышаться, а перед тобой уже расстилаются десятки дорог, спешат чужие, неуловимо похожие между собой и отличные от тебя люди, которых тихо раздражает твое нелепое топтание на месте. И обязательный массивный обелиск возвышается над вокзальной площадью.
«Город-герой Ленинград!»
А ты трепещешь в своем дремотном еще оцепенении от восторга и захватывающей дух красоты…
Только сейчас двор был по-прежнему свой, знакомый и пустой. Но ощущение все равно не пропадало.
Глядя, как Ярослав рассеянно пинает мысками ботинок мелкие камешки на дороге, я неловко пошутил, старательно придавая голосу бодрости:
– За дело? Или сперва перекурим?
Ярик отшвырнул камешек покрупнее и развернулся, сунув руки в карманы куртки:
– Не советую. Знаешь, сколько потусторонней хтони сползается на запах табака? Был у нас один случай… – продолжать он, впрочем, не стал.
– Я и не думал, – пристыженно пробормотал я в оправдание и поднял воротник, одновременно втягивая голову в плечи. Пора было двигаться, но понимания, куда именно идти, пока не возникло.
– Так. Ну блесни историческими знаниями, Хранитель.
И хоть в усмешке Ярослава не было презрения, только дружеское подначивание, я оскорбился:
– Вообще-то я на художника учился. Художника-реставратора.
– Понятно. Но легче не стало.
– Там, где ангел смотрит на город… – припомнил я слова Раисы Пантелеймоновны.
«Что бы это значило?»
– Верхняя точка. – Ярослав поскреб подбородок, неопределенно глядя в пространство. – Ангел… смотрит на город. Значит, нам надо подняться повыше. Для начала.
Внезапно Ярик развернулся, запрокинул голову к чердачному карнизу, сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул.
У меня резко заложило уши.
На крыше снова громыхнуло. На миг показалось, что на нас движется как минимум полдюжины тяжелых рыцарей в звенящих доспехах.
Огромная фигура не то зверя, не то странной птицы задержалась на краю крыши, взмахнула крыльями и мягко соскользнула во двор.
Упругий поток воздуха поднял с клумбы и швырнул навстречу песок и пыль. Я зажмурился, прикрывая глаза рукой, и невольно попятился.
Ярослав обернулся на меня и рассмеялся:
– Ты спрашивал, как я добрался. Вот ответ.
Существо спланировало к палисаднику и приземлилось в паре шагов от нас, высекая когтями искры об асфальт.
– Знакомься, мой приятель Эсхил[62]. Творение Института, скажем так.
– Это же… – протянул я неопределенно.
Больше всего непонятное создание напоминало помесь мощного млекопитающего и орла. Бурое с рыжими отметинами оперение на округлой клювастой голове плавно перетекало в покрытое шерстью мощное тело. Изогнутую плетку хвоста венчала пушистая кисточка.
– Ты все правильно понял, – сказал Ярослав.
Сделав пару шагов, грифон горделиво выгнул шею и издал гортанный звук, похожий на помесь голубиного воркования и скрежета работающей пилорамы.
Я на всякий случай отошел еще на шаг.
Эсхил переступил мощными передними лапами, вид которых вызывал в памяти картинки из детской книжки про избушку на курьих ножках, и, опустив голову, вопросительно повел матовым клювом возле ноги Ярика.
– Все хорошо, – пояснил Ярослав, запуская пальцы в бурые перья. – Смотри, видишь как, а? – Он встал на больную ногу, чуть попрыгал, но зашатался и почти повис на шее крылатого существа, чтобы не упасть. – Пустяки. Теперь осталось найти твоего хозяина.
Ярик прислонился лбом к морде грифона, как если бы тот был просто огромной домашней кошкой, которую захотелось приласкать.
Сообразив что-то, грифон скосил янтарный глаз в мою сторону.
Я сглотнул тяжелый ком в горле.
– Прости, я все понимаю, но пока что придется повозить на себе другого человека. Он не такой уж странный тип, поверь. Просто никогда вас не видел.
Грифон недовольно мотнул головой, приподнимая Ярика над землей, словно пушинку, чем вызвал только по-детски радостное восклицание:
– Эй, полегче, парень.
А вот мне было не до смеха.
– Если он против, то я не настаиваю… – попробовал возразить я как можно более мирно. И отступил еще на шаг.
В спину уперлось что-то твердое, упругое. Над головой раздалось фырканье. Жаркий воздух встопорщил волосы на затылке. До меня донесся запах большого животного: густой, острый, мускусный, настоянный на соломе и древесных опилках.
Цепенея, я взглянул наверх и увидел огромный клюв, мощной алебардой зависший над моим теменем.
– Поздоровайся, – шепнул Ярослав. – Прояви уважение.
– Здрасьте, – брякнул я на автомате.
Второй грифон презрительно фыркнул, по-видимому решив, что я слишком мелкий, чтобы связываться со мной, и отступил.
Ярик засмеялся:
– Купился! Вот умора.
Я почувствовал себя уязвленным и, желая сказать хоть что-то, спросил:
– А этого… как? Имя, в смысле, – последнее уточнение я добавил, поймав пристальный, оценивающий взгляд существа.
Второй грифон оказался серым, благородно-дымчатым, в голубизну, а крылья пятнала россыпь белых и черных крапин.
– Геродот. Как, хм… философ Геродот, – пожал плечами Ярик.
– Это у которого золотые прииски и гигантские муравьи?[63] – осведомился я.
– Типа того. А еще грифонам нравится красный цвет. Действует успокаивающе. И привлекает внимание, – невпопад сообщил он. – Особенно если вдруг случайно навернешься с грифона в полете и придется тебя ловить… Шутка. Спокойно.
Аккуратно обойдя меня – так лошадь старается не наступить на снующую под ногами мышь, – второй грифон прошел к Ярославу и склонился, припадая на передние, птичьи, лапы. Ярик оперся о сгиб крыла, оттолкнулся и легко, словно в седло, взлетел на спину Геродота. Устроился на загривке, утопив пальцы в жесткие перья. Грифон выпрямился.
– Твоя очередь, – сказал он, глядя сверху вниз.
Подошва его, а точнее, еще недавно моего ботинка покачивалась на уровне глаз. Я мельком подумал, что великоваты они ему оказались размера этак на два.
Я глянул через плечо на притихшего Эсхила.
– Сейчас или никогда, – проговорил Ярослав и сжал ногами бока нетерпеливо пританцовывающего Геродота. – Советую отойти подальше.
Я послушно попятился. Грифон присел, напрягая мощные лапы, и внезапно рванул вверх, взмахнув крыльями. Показалось, будто зазвенели стекла в окнах ближайших квартир.
Прикрывая ладонями глаза от взметнувшегося песка, я успел заметить, как сизая крылатая тень с неразличимой фигуркой Ярослава скрылась из вида за карнизом. Сзади раздался клокочущий, с пронзительно-высокими нотами рев. Затем клюв второго существа боднул меня в плечо.
Я опустил голову. Грифон стоял теперь передо мной, полубоком, в ожидании поглядывая блестящим янтарным глазом.
– Хорошо, – сказал я негромко, больше самому себе, пытаясь придать голосу как можно больше уверенности. Подумал: «Главное, не смотри на него слишком пристально».
Я осторожно шагнул навстречу. Грифон чуть наклонился, подставляя сгиб крыла для опоры. И как бы за него ухватиться?
Я попробовал опереться на крыло коленом и затем подняться. Ноздри Эсхила жарко раздувались. Это возражение или нет?
Перья оказались неожиданно твердыми, точно сделанными из проволоки. Я аккуратно запустил в них пальцы, стараясь держаться не за них, а за необъятную шею. Повис, в неловком напряжении силясь перевалиться животному на спину. Крыло закачалось, норовя выскользнуть из-под ботинка. Свободной левой ногой я безуспешно искал опору в воздухе. Грифон недовольно заклокотал.
– Тебя в детстве на лошади не катали, что ли? – донеслось еле уловимое с крыши. Ветер сносил голос Ярика в сторону, но гулкое эхо двора подхватывало и усиливало оставшиеся звуки.
– Катали! – сдавленно крикнул я.
Крыло выскользнуло из-под ноги, и я заболтался между шеей и брюхом существа, стиснув перья. Эсхил издал истошный разъяренный вопль, замолотил крыльями и встал на дыбы, мотая головой.
Сейчас сюда однозначно сбегутся жители всех соседних районов, не то что нашего дома. И как до сих пор не сбежались?..
– Ну так представь, что это лошадь! Делов-то!
Легко сказать.
Я поднатужился. Выкинул руку, но Эсхил все сделал сам – крутанулся на месте, инерцией забрасывая меня на загривок. Оказавшись на грифоньей спине, я чуть выдохнул. Разжал пальцы, с удивлением обнаружив в каждой руке по несколько выдранных перьев.
Желтый глаз существа буравил меня, явно задумывая скорую месть. Я спрятал перья в карман и поспешно отряхнул ладони.
И зря…
Грамотно выждав момент, грифон сорвался с места, устремляясь вверх.
Последнее, что я различил – резкий свист крыльев и ветра в ушах. А потом краем глаза увидел смутно похожий на деталь от конструктора дом. Свой дом и знакомый до мелочей двор, оставшиеся внизу.
И с каждой секундой они становились все меньше и меньше…