Я ринулась через танцпол напролом, расталкивая гостей и бегло извиняясь вслед. Фигурка сестры мелькнула у дальней стены и смешалась среди теней. Когда я добралась туда, то поняла, что не ошиблась: на стыке гладких панелей притаилась дверь – узкая, примерно до плеч высотой, похожая на чуланную. Тонкая медная ручка блестела в полумраке. Я схватила ее и дернула – заперто. Как так?
– Откройся! – приказала я и вновь со злостью рванула дверцу на себя. – Я сказала – быстро!
В замке нехотя щелкнуло, и створка послушно отошла.
Не дожидаясь, пока она раскроется полностью, я боком скользнула в темноту, и тотчас все вокруг вспыхнуло, заискрилось, пространство озарилось мерцающим светом. Длинный зеркальный коридор телескопической трубкой вытянулся вдаль. Ему не было конца и края. В зеленоватой глубине зеркал отразилось недоуменное, лихорадочно-румяное лицо девушки в пепельно-голубом платье другой эпохи.
Незнакомка чуть покачнулась, и я запоздало признала в ней себя. Еще несколько десятков ошалелых двойников таращили друг на друга глаза из потустороннего лабиринта. Но где же Василиска?
Прислушиваясь, я медленно пошла по коридору, держась одной рукой за стену, чтобы не врезаться лбом в стекло. Шагов через семь пальцы нащупали едва заметный зазор. Коридор имел двери! Вытравленная прямо на зеркальной поверхности надпись гласила:
«НЕ СТУЧАТЬ. ТОЛКАТЬ».
Я примерилась, толкнула зеркало и внезапно очутилась в царстве чадящих благовоний, пестрых тканей и ленивой неги.
На стенах мерцали расписные бумажные фонарики. Складные тростниковые ширмы возвышались по углам. Потолок обтягивали отрезы раскрашенного шелка. Ткань струилась, собираясь складками и скользящими драпировками. На плотных низких пуфах с бахромой сидели мужчины в строгих современных костюмах – человек пять – и деловито потягивали длинные, толстые, как бамбуковые стебли, сигары. Богатство и чувство собственного достоинства окутывали помещение вместе с фруктово-приторным дымом.
Я закашлялась и попятилась, но дым курильни струйкой потянулся за мной – хищный, разумный. Живой. Под ногами чувствовалось что-то мягкое. Ковер – роскошный, с густым длинным ворсом – укрывал пол без просветов. Ноги вязли в нем чуть ли не по щиколотку. Я торопливо переступила обратно на твердый порог и уткнулась носом в рукав платья.
Мужчины все одновременно обратили ко мне бесстрастные молчаливые лица. Вместо обычных голов над плечами у них торчали пластиковые болванки с кое-как прикрепленными масками. Нижняя часть одной из них отстала, обнажая кривую прорезь черного рта.
– Что вам угодно? – раздалось изнутри.
Сердце стукнуло и обрушилось вниз. На мгновение я онемела.
– Что вам угодно? – повторил манекен, выпуская в потолок дымные кольца.
Я моргнула… и замерла. Передо мной опять сидел обыкновенный человек. С обвислыми усами китайского мастера боевых искусств и морщинистой загорелой кожей.
– Тут… девочка, – промямлила я.
– Ну так… Заходи. Забирай.
Белое щупальце отделилось от сигары, плотным кольцом обвило мое запястье и потянуло внутрь комнаты. Я вцепилась ногтями в дверной косяк.
– Вы видели ее?
– Не ви-и-идели… ни-и-икого, – раздалось с соседнего пуфа.
Говорили они чрезвычайно медленно, заикаясь и уныло растягивая в полудреме гласные. Воспользовавшись разговором, щупальце от второй сигары змейкой юркнуло вдоль ковра и приноровилось схватить меня за щиколотку.
– Посмотри-и рядо-о-ом, – донеслось из угла возле ширмы.
Я быстро шагнула назад, затворяя дверь комнаты, и в щель успела заметить, как дым плотной завесой укрывает помещение. Теперь там висела пелена – все равно что в бане, в самой парилке. Еще секунда – и все в ней стало совершенно непроглядным.
Холодный пот скользнул вдоль позвоночника.
– Девушка, вы проходите?
Меня тихонько тронули сверху за плечо. Я резко обернулась и чуть не ткнулась носом в грудь высокой незнакомки. Она указала мне за спину:
– Ваша очередь, девушка.
Я обнаружила себя стоящей во главе длинной очереди под лаконичным указателем: «WC». В небольшом закутке с двумя кабинками музыка звучала тише, чем в основном помещении клуба. Неоновые буквы напутствовали со стены возле раковины: «Найди себя во мраке». На двери в освободившуюся кабинку белела уже знакомая табличка:
«НЕ СТУЧАТЬ. ТОЛКАТЬ».
– Вы идете? – Девушка теряла терпение.
Я прошмыгнула в кабинку.
…Под куполом старинной ротонды, размещенной внутри обшарпанного здания, метались отблески пламени: кто-то развел огонь в центре, между колоннами. Воздух дрожал в жаркой завесе, а возле стен чем дальше от костра, тем гуще колыхались обманчивые, студенистые тени. Их хитрое сплетение напоминало причудливый лес морских водорослей. Я почувствовала себя незваной гостьей, явившейся на бал в подводное царство.
Сперва перед глазами заплясали зеленые и оранжевые круги, но через минуту я привыкла к сумраку и различила их…
С дюжину человек в черных накидках стояли между колонн, накрепко сцепив ладони и опустив головы, немые и неподвижные, точно статуи. Низкий, вибрирующий гул множества голосов проносился над кольцом собравшихся, отдавался от полукруглых стен, вихрем возносился к потолку и снова устремлялся вниз. Плесневелый подвальный запах щекотал в носу. Мраморный пол вокруг ритуального костровища покрывали извилистые трещины. Разломы медленно ширились, обнажая взгляду глубокую черноту.
Я инстинктивно сжалась, прислушалась. Меня не замечали. Или не хотели замечать.
Постепенно в неразборчивом гудении прорезались отдельные слова:
– Мы призываем тебя, Дух… Мы призываем тебя… Дух… Призываем…
Я отступила назад и уперлась спиной в стену. Покрытая грязно-мятной облупленной краской, та лишь маслянисто блестела и пути обратно не предлагала. Я металась из стороны в сторону в поисках двери, но выхода не находила: его попросту не было, я словно загремела в гулкий колодец.
– Лиска, где ты?
По щеке скользнул ветерок. Мимо бесшумно промелькнула девочка в белом платье. Я дернулась, успев уловить только детский силуэт, отразившийся на стене, и расслышала шорох шагов. Совсем рядом, в тени колонны, скрывалась спирально уходящая вверх лестница.
Стараясь ступать тише, я преодолела несколько десятков ступеней и прокралась на площадку. Здесь простирался обычный жилой этаж, разве что в форме бублика. Пять одинаковых квартирных дверей проступали из мрака. Круглый просвет над ротондой огораживали шаткие перила. Не сдержав любопытства, я осторожно глянула вниз.
В центре круга стоял освещенный прыгающими языками пламени человек. В отсветах костра его волосы отливали чистым золотом, кожа мерцала бронзой. Несоразмерно большая и широкая накидка топорщилась и дыбилась на худых плечах, словно живая. Человек торжественно вскинул раскрытую ладонь.
Резонирующие голоса набрали высоту, обрушились на стены грохотом приходящей волны. Пол, лестница и перила задрожали. С протяжным скрежетом мрамор в центре ротонды стал расходиться. Из разрывов наружу хлынула вязкая черная субстанция, протянула кривое щупальце, оплетая колонну, расползлась вокруг, потушила огонь.
– Дух явился, – торжественно проговорил хор голосов в полной темноте.
А мгновение спустя пламя загорелось вновь, но и люди, и неизвестная субстанция исчезли. Звенящая тишина прошила пространство.
– Василиса, – шепотом позвала я спустя полминуты.
Ответа не последовало. Почему она прячется? Кто-то хочет ее обидеть? Кто-то напугал?
– Ли-и-иска… Все кончилось. Нам пора уходить. Прошу…
Я вспомнила про жилые квартиры, подбежала и подергала первую дверь – та оказалась заперта, – затем вторую, третью, четвертую. Вдоль косяка последней вилась фломастерная надпись. Я прищурилась, света едва хватало:
«ЗДЕСЬ ЖИВОЕ СМЕРТИ НЕ ИЩЕТ, А МЕРТВОЕ – НЕ БОИТСЯ».
Опять по позвоночнику пробежались холодные пальцы страха.
Набрав в грудь побольше воздуха, я толкнула створку, и та с визжащим скрипом распахнулась в темноту. Меня обдало пронзительными запахами: клеем, известью, мокрым асфальтом, книжной пылью.
Щелкнули и безобидно затрещали, разгораясь, потолочные лампы.
Первым, что я увидела, шагнув за дверь, был стеллаж, снизу доверху заполненный багетными рамами. Некоторые из них покрывали чехлы из мешковины, другие валялись накренившимися кучами или болтались на прибитых к полкам гвоздях, щурясь тусклой краской неизвестных портретов, поблекших натюрмортов и облезлых пейзажей.
С торца стеллажа крепился желтый от времени тетрадный листок: «Секция 9: искусство. Ряд 1511».
По левую руку, через проход, расположился его брат-близнец под номером 1512. Разве что теперь полки заполняли стопки потрепанных книг. Дальше лежали вповалку части скульптур и гипсовые бюсты, нотные тетради, снова книги, картины, старинная потрепанная одежда, предметы быта и посуда. Паркет в мелкую «елочку» простирался вперед не меньше, чем на километр. Потолок чудовищного хранилища тонул в кофейном тумане.
– Эй! – позвала я. – Здесь кто-нибудь есть? – Голос затих в отдалении. – Мне нужна помощь. Василиса! Ли-и-иска!
– Тише, девушка. Это что такое?
Сухонькая старушонка в мышином кардигане и бесформенной юбке до пола бесшумно выплыла из-за угла, заставив меня в очередной раз вздрогнуть и попятиться.
– Здесь нельзя кричать. Вы разбудите Время, – нравоучительно, но все же мягко, без злобы, сказала та, воздев указательный палец к потолку.
Подслеповатые глаза на морщинистом, напоминавшем печеный картофель, лице возмущенно и как-то беспомощно захлопали.
– Я ищу сестру, – пристыженно понизив голос, прошептала я. – Вы не видели? В белом платье.
С полминуты пожилая смотрительница молчала. Я усомнилась: расслышала ли она вопрос?
– Алфавитный указатель находится возле стойки в конце коридора. Сестра… Вам на «С», – махнула рукой старушка. – Но побыстрее, мы скоро закрываемся, – сказав это, она вновь канула за стеллажи, не успела я и брякнуть торопливое «спасибо».
В конце коридора… Я вгляделась в казавшийся бесконечным ряд стеллажей, примерилась и рванула по узкому проходу, едва не задевая локтями захламленные полки. Ветер ударил в лицо, окончательно растрепал волосы, защипал глаза поднятой с предметов столетней пылью.
Я бежала, пока не кончилось дыхание. Конец хранилища нисколько не приближался и даже не показывался на глаза.
В конце концов я выбилась из сил и перешла на шаг, а затем и вовсе остановилась, уперлась ладонями в колени, стараясь дышать спокойней, ровней. Легкие горели от натуги.
– Давненько никого к нам не заносило.
Я подняла голову. Справа стеллажи широко расступались в стороны, образуя подобие площади. С дальнего края в нее вторгался полукруглый фасад нежно-розового дома с походившим на треуголку аттиком. Его украшало изображение крылатой девушки с нимбом в виде небесной сферы. Синяя табличка между окнами указывала, что площадь называется Ангельской.[40]
С барельефов между окон смотрели печальные лица облаченных в тоги женщин. Их окружали цветы, кудрявые ветви и античные зарисовки с лавровыми венками и лентами. Лицо крайней фигуры дрогнуло, сморщилось брезгливо.
– Фу, – многозначительно проговорила муза с одутловатой, явно перекошенной неудачной реставрацией щекой.[41] – Бегает. Кричит. Куда пропали манеры? И это вторая за сегодня, какой ужас!
Никто ей не ответил. Сестры обезображенной музы оставались безжизненны и неподвижны.
– Вы видели девочку? Лет восьми на вид? В платье, – с надеждой спросила я, стараясь не представлять, как странно и нелепо выглядит для посторонних наблюдателей беседа со скульптурой. Если, конечно, тут есть кто-то посторонний.
Или, вернее, потусторонний…
– В платье, – эхом повторила муза.
У меня радостно затрепетало в груди.
– Куда она свернула? Скажите. Пожалуйста.
– Так не пойдет. Для начала назови имя.
– Чье? – не поняла я.
– Нужно забытое имя. Просто так с Изнанки не уходят.
– Как же я назову, если оно забытое?
Привстав на цыпочки, я с надеждой высматривала сестру среди полок. Без толку!
– Ха! – усмехнулась муза и замолчала с видом, заявлявшим, что разъяснять требование она не намерена. – У тебя три попытки.
Я задумалась. Заметила в руках музы скрипку. Может, она хочет, чтобы назвали ее имя? С трудом я припомнила школьные уроки мировой культуры.
– Ты Эвтерпа, древнегреческая покровительница музыки.
Капризная богиня хмыкнула и отвернулась. Не то.
Я прошлась вдоль стеллажей.
Забытое… Все здесь выглядело оставленным и забытым еще несколько веков назад. Все эти рукописи, холсты, статуи.
Я притянула с полки потрепанный книжный корешок и открыла невесомый, пахнущий ванилью томик. «Рохлинъ И. Э. Беседы за обеденным столомъ с многоуважаемым господином В.». Издана в Петербурге в 1857 году, типография А. Вернера.
На форзаце, рядом с вензелем конторы, темнел библиотечный оттиск: «Забыт по причине преждевременной и скоропостижной кончины от почечных колик 17 мая 1861 г. Наследства и наследников не оставил. Место захоронения неизвестно».
– А ты неглупая, – ревниво цокнула языком муза, наблюдая за моими действиями.
Я захлопнула книгу, сунула обратно на полку:
– Рохлин. Вы слышите? Рох-лин!
Эвтерпа поджала губы, коротко глянула на меня и застыла.
Неужели и это неправильно?
Сухой, надсадный скрип заполнил бесконечное помещение. Я невольно зажмурилась, зажимая уши. А когда вновь открыла глаза, под центральной аркой дома приглашающе чернела распахнутая дверь. За ней смутно угадывалась просторная парадная.
– Спасибо, – прошептала я, а потом опомнилась, крикнула громче: – Спасибо!
Богиня не ответила.
…На заднем дворе, стиснутом углом соседнего кирпичного здания, курила небольшая компания. Двое парней и девушка, все трое в джинсах и одинаковых футболках с логотипом клуба «Freemason» – полураскрытым циркулем, зависшим над часовым циферблатом. Устроившись на сваленных в кучу пластиковых ящиках, работники лениво обсуждали дела и на мое появление даже плечом не повели.
Я обернулась и пощупала стену, из которой «выпала» наружу секунду назад. В ней белело прямоугольное отверстие: старый проход заложили кирпичами, затерли цементным раствором и сравняли штукатуркой. А красить почему-то не стали. Чуть выше проема висела подсвеченная зеленым плашка «Запасной выход».
Справа, возле пристройки такого же нежно-розового цвета, как дом на Ангельской площади, сидел на скамейке Ярослав. Он вытянул больную ногу и сгорбился, опершись обеими ладонями на костыль. Вид у него был такой, словно Ярик долго и упорно куда-то шел, но выбился из сил, на минуту присел отдохнуть, а потом забыл, для чего вообще отправился в путь.
Я подошла, присела рядом на край, тронула неподвижного Ярика за рукав.
– Хорошее небо сегодня. Смотри, звезды, – не поворачивая головы, проговорил он с непонятной мечтательностью.
– Что? О чем ты?
– Звезды, – механически повторил он. – Посмотри.
Я запрокинула голову.
Небо над городом распахнулось, стряхивая войлочную пелену тумана. Большие, мерцающие драгоценным светом звезды тихонько подмигивали в вышине. Между ними сверкающим рукавом простирался Млечный Путь.
Я прищурилась – рассматривать мелкие предметы вообще-то не мое любимое занятие, – чуть наклонила очки, делая угол зрения резче. Что-то непонятное творилось. Я не различила ни одного знакомого созвездия. Все смешалось и исказилось. Стеклянные, по-злому острые светила копьями пронзали небосвод, от них протягивались к земле треугольные зазубренные лучи.
– И что – звезды? – раздраженно спросила я.
Ярослав пожал плечами:
– Просто звезды.
И тут я поняла, что все еще вижу грезы наяву. Что все происходящее по-прежнему нереально, а может, нереален и сам Ярик. И нужно найти зеркальный коридор, начать сначала. Там оставались неоткрытые двери и неисследованные комнаты. Если Лиска тоже заблудилась, ей наверняка страшно, а я просто сижу и жду…
Я захотела встать, но Ярослав поймал меня и придержал за локоть:
– Ты нашла их?
Какая-то нота в голосе заставила обернуться и посмотреть ему прямо в глаза. В них, за пленкой полусонного безразличия, таилась смесь надежды, страха и вины.
«Они» – это моя сестра и его брат?
– Еще нет. Но я найду, – твердо проговорила я, внутренне цепенея.
Тонкий холодок прошел по телу. Будто поклялась на крови или с обнаженной душой побеседовала. Ведь что есть глаза, если не зеркало?..
– Найди, – вторя моим мыслям, согласился Ярослав. Но я уже не смотрела на него.
Зеркало…
К ящикам, где расположилась компания работников клуба, прислонялось бочком узкое ростовое зеркало: без рамы, с потемневшими краями и щедрой россыпью проеденных временем «глазков». Мутная, в химических разводах, гладь отражала заднюю стену клуба, кусок неба и скамейку, на которой сидели мы с Ярославом.
На миг почудилось, что зеркальная-Я склонила голову к плечу и заговорщицки подмигнула, одобряя догадку.
Я вскочила как ошпаренная, стремительно шагнула к зеркалу и вцепилась обеими руками в края. Приподняла трясущимися от напряжения руками над землей.
– Эй! – окликнули с завалинки. – Поставь на место! Это для декораций!
Зеркало оказалось тяжелее, чем мне думалось. В два рывка я подтащила его к глухой стене, стукнула об землю, придвигая к месту, из которого вышла наружу. И вновь, боязливо сжимаясь, заглянула в туманную глубину.
Дрожащий в зеленоватом свечении коридор вытянулся длинной телескопической трубкой. На этот раз в конце него четко виднелась красная деревянная дверь. Одна.
Я зажмурилась, глубоко вздохнула и, задержав дыхание, отчаянно нырнула в отражение. Как в омут.
Сквозняком окатило с ног до головы – не пущенным снаружи, а здешним, неприкаянно снующим по зеркальному коридору. Несуществующая дверь оглушительно хлопнула за спиной. Я невольно дернулась. Обернулась – нет никакого запасного выхода, только гладкая стена без стыков и щелей.
Внезапно раздался детский смех. Звук дробился и множился, отскакивая от пола и потолка, отголоски перебивали друг друга, спорили, уносясь ввысь: «Туда, туда, туда!..» Им вторил ответ, еще более жадный, надрывный, дразнящий: «Ну да, ну да, ну да…»
Я отыскала глазами дверь в конце коридора. Красная, свеженькая, недавно принесенная с лесопилки и покрытая глянцевым лаком. Звук шел с той стороны. Круглая ручка притягивала взгляд. Подумалось: сделай шаг, и упрешься в нее, ощутишь в ладони покатую тяжесть металла, повернешь с тихим щелчком и ступишь за порог.
Я шагнула вперед. На половине движения дверь плавно скользнула прочь, отдаляясь. Я сделала еще шаг, и еще. Затем побежала.
Смех разразился тревожными раскатами, пронесся над головой. Ноги налились свинцовой тяжестью. Я почувствовала, как что-то неудобно ворочается в кармане под платьем – что-то продолговатое, размером с пол-ладони, – но не обратила внимания. Рванулась.
И дверь, словно насмехаясь, прыгнула навстречу.
Я почти вывалилась в светлую, неожиданно просторную тихую комнату.
Спальню – а судя по убранству, это была именно она – заполнял рассеянный свет. Такой бывает зимой на самой кромке редкого безоблачного дня, примерно за час до вечерней зари, а потом небо наливается сочным мякотно-спелым сиянием и щедро льет золото, огонь и сок на раскрашенные морозом окна.
Но пока что выхолощенный белый свет покрывал пространство, точно слой раскрошенного в пыль мела. Я огляделась. Большая кровать со старинными столбами под балдахином напоминала кокон невылупившейся бабочки. Кремовые волны лепнины аппетитно вздымались на потолке. Рябили со стен обои в старческий рубчик. Трехногий стол, покрытый, словно фатой, вязаной полупрозрачной салфеткой, стоял в центре комнаты.
Множество черно-белых фотографий в рамках отражало блеклый свет. Стекла блестели, и потому самих изображений различить не получалось.
Фантомное воспоминание поднялось из глубин небытия, колыхнулось перед глазами и потухло – только едва различимое дуновение воздуха скользнуло по лицу на прощание.
Скрипучее кресло с колючей обивкой и деревянными подлокотниками, бумажные, крошливые от времени обои, окна в двой нойдеревяннойраме, сквозькоторыегуляетсквозняк. Прозрачныйдоневесомоститюль. Ивид – не на воду, а на проржавелые листы крыш, сплошь в заплатках. Но вода такая близкая, а потому невольно ощущаешь кончиками пальцев, отголоском мыслей: вот она бьется в стены. И настолько здесь свежо, свободно и легко, что те растворяются, стоит закрыть глаза…
Комнату заполнял ритмичный звук, похожий на стук сталкивающихся деревянных бусин: стук… тук… тук…
Это щелкали часы. Уйма всевозможных часов ютилась по углам и стояла на виду: настольные, настенные и напольные; будильники; башенные, обычные круглые, с маятником и кукушками, с боем; наручные с ремешками; секундомеры на длинных цепочках. Вместе они издавали почти непрерывное стрекотание.
Возле окна за письменный столом, спиной ко мне, сидела очень худая и прямая женщина. Седые волосы, уложенные невесомой «корзиночкой», едва прикрывали голый, весь в пятнах старческой пигментации, череп. Острые лопатки выпирали под тонкой старомодной ночнушкой. Незнакомка писала, нависнув над чистым листом бумаги. В левой руке она держала простую шариковую ручку, в правой – карандаш. Ими хозяйка спальни методично выводила – обеими руками сразу – непонятный шифр.
Не смея поддаваться чарам новой комнаты, я осторожно подошла к женщине и встала у нее за спиной, взглянула поверх плеча на пляшущий числовой ряд.
Два… Две шестерки… Четыре…
– Двадцать шесть… Шестьдесят четыре… – машинально негромко произнесла я.
Женщина не обернулась. Не почувствовала чужого присутствия или не придала ему значения. Ее лицо с мелкими скупыми чертами можно было назвать детским, если б не морщины, обильно стягивающие его в уголках губ и возле глаз. Желтоватые, как у новорожденного птенца, веки почти смыкались. Ресницы дрожали, в то время как руки продолжали с нажимом царапать последовательность цифр – вразнобой, каждая сама по себе, и это гипнотическое шевеление завораживало и пугало одновременно.
Восемь… Один… Три… Пять… Восемь…
Часы громко тикали, и я не сразу заметила, что женщина говорит.
– Время… Время… Время… – повторяла худая незнакомка себе под нос снова и снова, и голос ее сливался с мерным тиканьем стрелок. – Текло… Утекло… Потекло…
Кожа на запястьях походила на хрупкий пергамент. Пальцы тряслись от напряжения и сосредоточенности. На виске вздулась пульсирующая жилка. Исписав лист, женщина не глядя отбросила его прочь – тот спланировал на кучу других листов, в беспорядке валявшихся вокруг, – и зашарила по краю стола в поиске нового.
Я присела на корточки и подняла бумажку.
Густо накорябанные числа смешивались, наползали друг на друга, но в них все так же отчетливо виднелся один повторяющийся ряд.
8–1–3–5–8–2–6–6–4
Что бы он мог значить? Да и важно ли это? Мелькнула мысль: «Пора выбираться. Вряд ли Василиса пошла сюда».
Распрямляясь, я случайно задела боком угол массивного комода. Пузатый будильник рядом с фигуркой балерины покачнулся и, не удержав равновесие, скользнул за край и грохнулся об пол, с дребезжанием рассыпавшись на части. Звонкие чаши, пружины и шестеренки покатились вдоль паркетин. Стрелка с тонким звуком отскочила под тумбочку. Осколки стеклянного циферблата разлетелись под ногами.
Старуха-девочка резко обернулась. Но меня не увидела. Взгляд ее приковал будильник.
– Время! – истошно завопила она, страшно вытаращив глаза. – Время! И стекло! Истекло! Время-и-стекло!..
За дверью комнаты послышались быстрые шаги: кто-то торопливо приближался к спальне. Я услышала встревоженный, но вместе с тем властный голос: «Тетя Зин, что у вас?» – и с удивлением различила в нем знакомые мамины нотки. «Теть Зин… Ба!.. Она что-то разбила, помоги мне!..»
Не оборачиваясь, я шарахнулась в сторону. В спину уперлась раскрытая дверца шкафа. Не сводя глаза с лица безумной старухи, забралась в пахнущие хозяйственным мылом халаты и платья, задернула их подобно шторам и захлопнула дверцу.
– Нужно запустить Время! – прокричала незнакомка вслед, тряся перед собой листом с криво нацарапанными цифрами. Тут в комнату ворвались шаги…
…Меня тихонько тронули за плечо. Я задохнулась в беззвучном крике и дернулась, намереваясь что есть силы двинуть невидимке локтем.
– Это я… Все хорошо.
Я обернулась. Душный запах гари полез в нос, глаза защипало.
Мы стояли в тесном закутке возле декоративного подиума. Стены и потолок клуба освещали сотни крошечных ламп и гирлянд. Сияние растворялось в плотном облаке сизого дыма, который окутывал клуб. В нем едва ли удавалось разглядеть что-то дальше трех метров.
Вокруг кричали и суетились, толкались к выходу, ломясь толпой под сорванный и отброшенный прочь бархатный полог, но звуки долетали с трудом, точно пробиваясь через двойную стеклянную загородку. Музыка звенела где-то в вышине, неуместно торжественная и бравурная.
Вася притянул меня за плечи вниз, заставив присесть. Возле пола дышалось полегче. Я прижала к лицу рукав платья, вдохнула сквозь накрахмаленные кружева и полупрозрачный муслин.
– Где все?
– Выбираются, – прокашлял он. В отблесках огня Васино лицо выглядело нездорово жарким. По синему камзолу с белой манишкой и воротником-стойкой я угадала в нем Кролика из «Алисы», беспокойного проводника между мирами. – Быстрее за мной.
Вася развернулся и на четвереньках пополз к выходу.
С декораций, изображавших каменную скалу, пламя перекинулось на стену и уже стремительно пожирало потолочные коммуникации. Чарующая магия таинственной пещеры исчезла. Теперь это было подземелье разъяренного дракона. Воздух дрожал жарким маревом. В проходе валялись опрокинутые барные стулья.
На секунду я замешкалась. Непонимание и ужас гулко клокотали в горле. Пульс заходился сумасшедшей чечеткой. Вася оглянулся через плечо, уставился непонимающе. Я отрицательно помотала головой:
– Я не могу. Василиска. Надо ее найти.
Лицо Васи странно двоилось перед глазами. Я снова закашлялась. Казалось, вместо воздуха в легкие лезет толченый уголь.
– Разве она тут? – удивился Вася.
Над головой послышался надсадный хруст. Вася толкнул меня в сторону, и тут же на место, где я сидела мгновение назад, упала полыхающая звезда размером с детский батут. Я вскрикнула.
– Я шел за тобой. Никого здесь нет! Уходим!
Он вскочил, зажимая рот и нос рукавом. Времени, чтобы ползти, больше не оставалось, и Вася буквально потащил меня прочь.
– Стой! Ты не понимаешь!
– Марго!
Он схватил меня за руку, но я извернулась и отскочила. В последний раз бросила взгляд вокруг себя. Что-то не так. Других дверей, куда могла бы пройти Василиска, здесь нет. Тогда где она?
У выхваченного из темноты зеркала неподалеку от входа крутились люди с огнетушителями. Массивная рама спускалась с потолка на цепях. Тугие струи рассеянного порошка били во все стороны. Зеркальная глубина таинственно дрожала, приковывая внимание. Кругами от центра к краям расходились вибрации, как бывает, если бросить камешек на спокойную гладь пруда. То ли амальгама начала оплавляться, то ли… Догадка прошила мозг ударом молнии.
«Через особенное зеркало в мир могло явиться… все что угодно», – прозвучали в памяти слова Ярослава.
Время. И стекло.
Зеркало Брусницыных – вот настоящая дверь!
– Марго! – раздалось сдавленное.
Силуэт бледной призрачной девочки шелохнулся на периферии зрения, прошел сквозь ограждения вокруг зеркала и растворился в матовом отблеске стекла.
Я вскочила на ноги и, спотыкаясь, понеслась за Василиской. Мне почудилось, как сестра удаляется по зеркальному коридору. Еще секунда, две… Но я успею! В этот раз должна успеть!.. Надо просто представить, что она рядом. Что это не зеркало, а окно. Пустая рама, за которой – путь к тем, кого очень сильно ждешь. Путь в безвременье…
Оттолкнувшись от края ступенчатого подиума, я подпрыгнула. И в последний миг испугалась, что ошиблась. Нет коридора, нет сестры, не было никаких дверей, и сейчас тело пронзят осколки.
– Марго!!! – закричал Вася.
Я зажмурилась, ожидая удара, звона разбитого стекла и вспышки боли… Но вместо этого из ниоткуда нахлынула темнота. Неожиданно густая и плотная, она спрятала под собой и всполохи огня, и громкую панику клуба, и испуганный голос Василия. Невидимая рука подхватила, удержала в воздухе и бережно понесла сквозь пространство и время. Сделалось тепло и мягко. Я будто воспарила вверх на роскошном облаке. Затем иллюзия полета кончилась.
Я осторожно приоткрыла глаза и поняла, что сижу на гладком, но жутко замусоренном полу. Пахло свежей древесиной, смолой, акриловыми красками. Я часто заморгала, однако ничего не увидела – комната тонула в непроницаемом мраке.
– Простите…
Рядом шаркнули, тихонько клацнули. В лицо дохнуло затхлостью. Я уловила несмелое копошение и старательно подавляемые шорохи. Издалека волнами пришло ощущение чужого присутствия.
– Пожалуйста, вы не могли бы включить свет? Мы вас не видим, – попросил незнакомый тоненький голос.