Мы угодили в темноту, густо пахнущую карамельным искусственным дымом, крепкими духами и чуть-чуть ношеной обувью. Сослепу я наткнулась на что-то продолговатое и мягкое, оступилась и чуть не полетела носом вперед, но меня ловко поймали за локоть и прижали к себе. Я благодарно вцепилась в спасителя, по ворсистому рукаву шубы угадав в нем Надю.

– Аккуратнее. Какой-то кретин бросил сапог посреди дороги.

– Надежда! – шикнул Вася.

Его сердитый шепот я различила даже сквозь орущую из соседнего зала музыку.

– Вера и любовь, – хихикнув, отозвалась она, и я подумала, что нам легко будет подружиться.

Послышался удар, предполагаемый сапог с глухим стуком приземлился в паре шагов справа.

– В порядке, – выдохнула Надя.

Дальше пошли, схватившись друг за друга. Пошли – громко сказано. Глаза привыкали к темноте жутко медленно, точно через силу. Вот далекими вспышками мелькнуло и тут же скрылось за плотной занавеской фиолетовое сияние прожекторов. Два темных силуэта – парня и девушки – нырнули во мрак и растворились в нем неподалеку от нас. Я услышала шлейф удаляющегося серебряного смеха. Затем лицо обдало уличным холодом. Блики наружной вывески скользнули по спине шедшего впереди нас, и все снова погрузилось в душный липкий мрак.

– Хоть бы лампочку вкрутили.

– Антураж, братец, – заступилась Надя.

Перед нами тусклыми тенями замаячили фигуры людей: пониже, средняя и самая высокая. У средней была какая-то неправильная форма: чересчур зауженная и большая, а самую высокую сильно перекосило. Бесформенное существо с длинной головой потянулось к маленькому. Одновременно с этим я почувствовала, как меня разворачивают на месте, накрывая то ли тканью, то ли непонятно чем. Я шарахнулась.

– Ты сделаешь мне большое одолжение, если поможешь. И хватит пялиться в зеркало, там пока ничего интересного.

Ужас схлынул. Существо, бывшее всего лишь отражением Нади, поддернуло шляпу и стащило с плеча Васи второй чехол, мгновенно возвращая ему привычные, человеческие очертания.

Я послушно стянула толстовку и, зажав ее коленями, нырнула в шелестящие рукава поданного платья, заерзала, устраиваясь поудобнее. Оно оказалось тяжелое, многослойное, с накрахмаленными до картонной твердости кружевами. Свободные лямки упрямо спадали с плеч.

– Помогите застегнуть.

Надя порывисто развернулась. Я почувствовала стягивающее напряжение в спине, выдохнула. Истерично взвизгнула тугая молния, едва не прищемив нежную кожу у основания шеи.

– Прости, – быстро сказала Надя.

– Только молю вас, ничего не порвите.

– Не будь занудой, братец. Все пройдет как по маслу.

Я пощупала оборки, поболтала ногой – подол широкой юбки колыхался в районе щиколоток. Значит, джинсы можно не снимать.

Рядом продолжалась возня с переоблачением. Я переступила на месте и коленями уперлась в тканевую обивку дивана. Присела на валик-подлокотник.

Глаза наконец немного адаптировались. Стали различимы стены вытянутой, как пенал, комнаты. По ее периметру тянулись деревянные подвесные панели со множеством крючков для одежды, из-за чего она напоминала школьную раздевалку. Сейчас бо́льшую часть крючков занимали куртки, плащи, пальто и всевозможные сопутствующие предметы гардероба. В дальнем конце комнаты по звукам грохочущей музыки угадывался ход во внутренние помещения.

– Свои вещи здесь оставьте. Только свалите в кучку, чтоб случайно не растащили, – продолжала командовать Надежда. Вася что-то недовольно пробурчал в ответ. – Пошли.

Когда возня закончилась, меня снова цепко подхватили за руку. И только теперь я сообразила: что-то не так.

– А где Лёня?

– Не знаю. Может, ушел вперед, не стал ждать? – Надя завертелась в поисках лаборанта, будто тот мог притаиться за одной из вешалок.

– Он не мог, – встревоженно отозвался Василий. Я мурашками по спине ощутила его напряжение.

– Значит, присоединится к нам позже, – с детским нетерпением проговорила Надя. – Тут его нет.

– Мы все равно должны идти, – тихо сказала я и почувствовала острую, скребущую в горле панику. Тяжело сглотнула, протиснулась между ребятами и первой шагнула к откидному пологу в основное помещение клуба.

– Добрый вечер. – Вкрадчивый, густой, с хрипотцой курильщика голос шелохнул прядь волос над ухом. Я вздрогнула. Зажглась крошечная лампочка. – Добро пожаловать.

Невидимый в темноте секьюрити посветил нам в лица бледным фонариком и, не говоря ни слова, пропустил под бархатный черный занавес. И вновь отступил в скрытую нишу – не из воздуха же он материализовался, в конце концов!

Мучимая любопытством, я все-таки обернулась и застала миг, когда рука в классическом черном пиджаке запахивала ткань назад, отрезая путь к улице. И вздрогнула. Потому что рукав был пуст. Совершенно!

– Пойдем! – как ни в чем не бывало позвала Надя, и я запоздало сообразила, что зависла в проходе.

Музыка, голоса, отблески прожекторов и многократно дробленные зеркалами фигуры танцующих и снующих мимо людей – все разом обрушилось, нахлынуло, едва не сбив с ног.

Я потрясенно завертела головой.

Внутреннее убранство бывшей мануфактуры вызывало из памяти образ гигантского каменного грота. Скалистые потолки вытесанными ступенями уходили ввысь, с них тут и там ажурной ковкой спускались декоративные винтовые лестницы. Сверху свисали кривыми сосульками сталактиты. Их, в свою очередь, опутывали километры светящихся фиолетовых гирлянд. Повсюду осколками вспыхивали куски разбитых зеркал, посаженные на клей, крутились и плавно покачивались гигантские звезды из фольги, арматуры, вязальные спицы и прочие диковинные материалы.

В блестящем шахматном полу отражались тени.

У меня закружилась голова.

– Так, не стоит падать в обморок. Лучше осмотрись. Красота, да?

– Красиво.

Но сказанное относилось уже не к эксцентричному дизайну клуба. Теперь я смогла хорошенько разглядеть наряд Нади и… свое платье.

Многослойный подол из пепельно-голубого муслина каскадом спадал вниз, скрывая носы старых кроссовок. Старомодная лента шириной с ладонь обхватывала талию несколько раз, сбиваясь благородными выверенными складками. Вырез и плечи украшали жесткие накрахмаленные кружева цвета бледного предгрозового неба. Длинные рукава заканчивались плотной резинкой с кружевным же венчиком вокруг запястья.

– «Грозовой перевал».

– Нет, настоящая Алиса, – возразила Надежда, критически осматривая меня, и цокнула, сочтя вид удовлетворительным. – Та, которая из кино. Миа Васиковска, знаешь? Правда, она блондинка…

На сестре Василия сидел приталенный костюм, состоявший из черных расклешенных брюк и тугого корсета с мерцающей серебристой шнуровкой. Поверх Надя надела огромного размера двухвостый фрак с долгими, расщепленными полами. В сочетании с котелком Безумного Шляпника смотрелось очень даже ничего. Под стать нраву владелицы.

Шляпа съехала Наде на один глаз. Она бойко подпихнула ее двумя пальцами, будто отдавая честь. Все лицо ее излучало живое, переполненное жизненной бодростью любопытство.

– Если пропала надежда, я всегда здесь, – сказала она и с готовностью хихикнула своей же шутке. – С чего начнем развлечения?

– У меня тут встреча. Ты не подскажешь… – Я замялась.

Надя мгновенно потухла, натурально погасла изнутри:

– Во как? Я думала, ты здесь с Васькой. Кстати, и он куда-то ускакал. Вот, блин, уж на сковородке!.. Пошли, найдем.

– Да, но… Кое-кто хотел со мной поговорить.

Скрывая неловкость, я снова огляделась. Ни Васи, ни кого-либо из Института в поле зрения не попадалось. Меня захлестнула секундная беспомощная оторопь, но я постаралась взять себя в руки.

«Соберись! Все в порядке, Марго. Они где-то рядом. Давай!»

– Ну и фиг с ним. Тогда возьмем по коктейлю? Возможно, тот, кого ты ищешь, возле бара?

Не дождавшись ответа, Надя потянула меня за руку к похожей на необъятную аметистовую друзу барной стойке, где оставались свободными несколько высоких стульев на крутящихся ножках. Мы взобрались на скользкие покатые сиденья. Надя махнула бармену, что-то сказала, беспечно улыбаясь – блеснули в свете многочисленных лампочек, отражений и фонариков ровные мелкие зубы. Бармен охотно кивнул и подмигнул ей. Надя звонко рассмеялась. Кажется, она чувствовала себя здесь как рыба в воде.

– Выбирай напиток. Советую «Ретроградный Меркурий» – отвал всего! – Она вдруг засуетилась. – Я ща. Буквально секундочку. Извини-извини тысячу раз.

Не успела я и рта раскрыть, чтобы спросить, а где, собственно, меню, откуда следовало «выбирать», как Надя вспорхнула с едва занятого места и, махая одной рукой кому-то возле очереди в туалетный закуток, а другой поддерживая шляпу, засеменила навстречу. Двухвостая неспокойная сорока, стащившая под шумок цилиндр провинциального фокусника…

– А почему не «Петроградный Меркурий»? – машинально усмехнулась я последним ее словам, но на шутку никто не отреагировал. Сидящие по обе стороны молодые люди и девушки ничего не услышали.

Я почувствовала себя неуютно и вдруг запоздало сообразила, что телефон остался в раздевалке вместе с верхней одеждой. Стоило взять его, чтобы как минимум записать на диктофон разговор с этим… Вольдемаром.

Теперь меня мучило беспокойство. Вернуться? Или не рисковать? Тут я хотя бы остаюсь на виду и потому – в относительной безопасности. Я медлила.

Кончился танцевальный трек, и тут же, без промедлений, заиграл другой.

Низкий раскатистый звук, среднее между вибрацией струны и ритмичными ударами в барабан, задрожал в желудке, отдаваясь приятной щекоткой в пальцах рук и ног. По спине побежали мурашки. Вспомнился губной инструмент шаманов из африканских племен: деревянная штука, которую зажимают зубами и играют, дергая короткие металлические рычажки.

Два голоса – мужской и женский – эхом вкрались в ритм, заползли в уши, зашептали с мягкими придыханиями:

…И внезапно взорвались чечеткой ударных и басистыми гитарными рифами.

– Что. У вас. Тут. Бесплатное? – перекрикивая шум, раздельно произнесла я, стараясь избавиться от наваждения.

Расставлявший посуду бармен дернул цветной челкой, поглядел исподлобья как на невменяемую. Стаканы двигать при этом не перестал.

– Вода, – глухо произнес он. Музыкальные вибрации поглотили его голос, но я прочитала ответ по губам.

– Налейте, – кивнула я.

Он еще раз смерил меня пренебрежительным взглядом, но оставил стекло в покое и отвернулся. Щипчиками ловко перекинул в высокий бокал несколько кубиков льда из морозильного отсека. Набрал из-под крана воды. Я следила за ним, пытаясь унять все нарастающую внутреннюю тревогу. Сердце тяжело колотилось в груди – гулко, точно в свинцовом ящике. Музыка волнами расходились по телу, звала, будоражила.

И Надя, как назло, все не возвращалась – затерялась в толпе, не различить.

– Пожалуйста.

Стакан лихо проехал по столу и остановился напротив. Я вцепилась в него, будто в поручень переполненной маршрутки.

Локти липли к каменной столешнице. Бармен несколько механически продолжал натирать бокалы. На бесстрастном лице его теперь не читалось никаких эмоций. Ритмичные тени танцующих одинаково покачивались в отражении на задней стене бара, дробились в цветных бутылках с сиропами и тониками. В общей синхронности и зацикленности их движений проскальзывала нарочитая неестественность.

Я почувствовала себя внутри музыкальной шкатулки: когда поднимаешь крышку, а застывшая фарфоровая балерина вращается на подвижной платформе с остекленевшим взглядом и посмертно сомкнутыми над головой нежными руками.

А мир плывет вокруг, и музыка звучит, а балерина крутится-крутится…

Что-то тут не так…

Я сделала жадный глоток и вздрогнула, уловив краем глаза движение позади. Крутанулась на стуле, едва не расплескав остатки воды. И чуть не столкнулась нос к носу с возникшим рядом причудливо разодетым незнакомцем – молодым человеком неопределенного возраста: то ли из-за обилия грима на лице, то ли от излишней, какой-то нездоровой худобы, то ли от количества одежды, навешанной на нем как на вешалке или на…

Я замерла, ловя пришедшее на ум слово.

Манекене…

Франт с наскока уселся на свободный Надин стул, оперся одной рукой на него, а пальцы другой пропустил сквозь высветленные рыжие пряди челки, местами окрашенные из пульверизатора зеленой краской.

– Прошу прощения, прекрасная леди. Не хотел напугать. Позвольте назваться: представитель древнейшего рода высшего потомственного дворянства, обитавшего в этих местах, – он сделал круговое движение головы, охватывая обозримое пространство, – с середины пятнадцатого века. Почти принц. Или, выражаясь по-русски, цесаревич. Надеюсь, вас не испугают такие внушительные цифры и такие громкие слова.

– Когда города еще не существовало? – недоверчиво уточнила я.

Внешне «представитель дворянства» действительно напоминал некогда богатого, но разорившегося человека – деньги ушли, а привычки и повадки остались. Хотя больше он походил на натуру эксцентрическую и творческую, старательно косящую под стиль века эдак девятнадцатого.

Все было при нем: и туфли с блестящей пряжкой, и высокие чулки, и кюлоты, и расшитый золотыми узорами камзол, и даже смахивавшая на длинный пирог шляпа с потрепанными перьями, – но все предметы гардероба казались настолько затертыми и поношенными, что придавали облику больше неряшливости, чем изысканности.

– Именно! – обрадовался франт. «Почти принц» колупнул длинным ногтем указательного пальца дыру на чулках и расплылся в приторной улыбке. – Или, по-простому, Вольдемар.

Он сделал нелепую попытку поклониться, сидя верхом на барном стуле, и чуть не клюнул меня носом в вырез платья. Но я не придала этому значения. Имя пульсировало в голове глухими ударами набата – снова и снова… Вольдемар. Знает ли он, кто я, или подошел случайно, как к простой незнакомке, малозначительной посетительнице клуба, одной из прочих? Вот бы проверить…

Беспокойный Вольдемар тем временем призывно щелкнул бармену, тот учтиво согнулся над стойкой.

– Два коктейля! – выпалил он, с радостным оживлением барабаня пальцами по столешнице. Они были тонкие, почти женские и, точно в компенсацию за утонченность, украшенные массивными кольцами в виде переплетенных змей, надкушенных червивых яблок и оскаленных морд диких животных.

Бармен заторможенно мигнул и уточнил:

– Какие?

– Какие? – переадресовал мне вопрос Вольдемар, придвинувшись еще ближе. Крашенные едкой зеленой тушью ресницы затрепетали.

В нос дохнуло парфюмом: сладкая тревожная смесь мускуса, ладана и гвоздики. Захотелось чихнуть. Вольдемар усмехнулся:

– Коктейль «Железный дым»: соленая вода, джин, настойка на нори… Или «Черный мед» – ром, черная орхидея, миндальный ликер. Говорят, девушка охотнее выберет название, связанное с едой или чувственной близостью, понимаешь, о чем я, да? Что скажешь?

– Мне бы что попроще, – пискнула я, поморщившись при упоминании алкоголя.

– А что ты хочешь? «Ванильную радугу»? Тогда ты не по адресу. – И вновь порывисто развернулся всем корпусом. – «Время и стекло»! Дважды!

Последние слова он буквально гаркнул, потому что странная песня про вуду, сменившаяся вибрирующим потоком густых, низких звуков, споткнулась и снова взорвалась оглушающим натиском перебивающих друг друга голосов.

Бармен отвернулся и почти тут же крутнулся назад, держа в руках два высоких стакана (память вынесла из глубин название «хайбол»). Я удивилась, с какой невероятной скоростью он управился на этот раз. Внимательно уставилась на коктейль. Внутри плескалась густая перламутровая жидкость карамельного цвета и торчали тонкие ледяные иголки.

Я вдруг сообразила, что до сих сжимаю в левой руке запотевший от холода стакан с водой. И меня осенила идея. Вода!

Я незаметно придвинула стакан ближе к краю стойки, непринужденно взмахнула рукой, будто нечаянно задевая его. Попыталась поймать падающий стакан, но вместо этого лишь расплескала его содержимое по коленям и рукавам Вольдемара.

– Ой! Извини, я такая неуклюжая порой.

На секунду Вольдемар замер с видом человека, отыскавшего в ополовиненной тарелке супа жирную навозную муху. Брезгливо, по-кошачьи, встряхнул кистью, осыпая стойку очередью брызг, и пристально взглянул на меня, мгновенно перестав улыбаться. Лисьи глаза внимательно сощурились.

– Хорошая попытка, – сказал он с неподдельным уважением. – Но вода не та. – Вольдемар выхватил из кармана кружевную салфетку и старательно протер ладонь. В дрожащем освещении я заметила, что глаза у него изумрудно-зеленые. Какие-то… неживые. – Значит, ты и есть Марго?

Я кивнула, не в силах ответить. Крепко сжала бокал:

– А вы здесь всем заправляете. Ты и другие… И берете на себя больше, чем следовало бы.

В этот момент музыкальная композиция просела: резкие биты сменились завораживающим трансом, и в образовавшейся тишине голос прозвучал особенно громко.

– Забавно. Кто научил тебя фокусу с водой?

Обвинения Вольдемар пропустил мимо ушей.

– Не понимаю, о чем ты…

Впрочем, прикинуться дурочкой не вышло.

– Ты одна здесь? – Он повел носом. Ногти, еще минуту назад отбивавшие легкую дробь, впились в барную стойку, оставив на ней глубокие засечки. И это в камне-то!

– Да-а, – беспечно протянула я.

– Врешь! – обрадовался Вольдемар непонятно чему. – Мне нравится. – Он поднял руку и щелкнул пальцами, подавая знак кому-то за моей спиной. Я хотела обернуться, но Вольдемар остановил. – Не стоит. Не самое приятное зрелище. Хотя эти ребята и дежурят на входе, но лучше не смотреть на них лишний раз.

Холодная капля пота сорвалась и скользнула по спине, оставив влажную дорожку.

– Кто они?

– Те, кого Изнанка отпустила наверх не до конца. Наполовину или меньше. Как повезет. – Вольдемар пожал плечами.

Нарочно запугивает?

– Давай перейдем сразу к делу.

Моя слабая попытка наступления его, однако, не удивила. И не смутила.

– Для начала попробуй коктейль. – Вольдемар требовательно и вместе с тем не скрывая любопытства кивнул на покрытый инеем стакан.

Вязкая жидкость вперемешку с ледяными чешуйками по цвету смахивала на прозрачную гуашь с блестками, а по консистенции – на подмерзшую осеннюю лужу.

Я с сомнением уставилась на коктейль, сглотнула. Вольдемар рассмеялся:

– Да не отравлено, детка, клянусь Перепутьем.

Заискивающее мамино «детка» резануло слух. Я поморщилась и несмело поднесла бокал к губам, отхлебнула глоток.

В нос шибануло приторной горечью, горло залило жидким огнем. Слезы брызнули из глаз, я часто и поверхностно задышала, пытаясь прогнать жжение. Мир поплыл, кувыркнулся, сделав оборот вокруг оси, замерцал радужными бликами.

У напитка был терпкий вкус выдержанных на спирту ягод, скрипящего на зубах угля и солоноватого металла – будто в детстве лизнул язычок от молнии куртки.

– До дна! – радостно подбодрил Вольдемар, не давая мне опустить бокал.

Когда я поставила на место пустой стакан, в руках у него появились старинные карманные часы с цепочкой и потускневшей от времени золотой крышкой. Вольдемар задумчиво крутил их так и эдак, точно намереваясь определить стороны света.

– Fuga temporum[37] жестоко обходится со всеми нами, – проговорил он больше для себя. – Скоро полночь… Но honesta lex est temporis necessitas.

– Я не понимаю, – растерянно сказала я.

– Жаль. Я говорю: власть Времени – это закон, достойный уважения.

Потусторонний спрятал часы, соскочил на пол и подал увенчанную перстнями руку. Предыдущая музыкальная композиция закончилась, на смену ей незаметно пришла другая.

– Потанцуем?

И не дожидаясь ответа, потянул меня в центр зала, в торжество зыбких теней и мелькающих вспышек. Мы очутились словно в водовороте шелестящих тканей: лоснящегося бархата, серебристого шелка, скрипящей кожи, объемного фатина и прозрачного гипюра.

– Я не умею танцевать, – запротестовала я, но Вольдемар только отмахнулся.

– А кому это надо? Просто слушай музыку. Следуй за ней. Музыка – это путь в сладостное безвременье.

Мы ворвались в центр колышущегося танцпола. Саднящая мелодия взвилась. Стало легко и весело. Казалось, внутри в одночасье лопаются сотни пузырьков шампанского. На мгновение я и впрямь забыла, для чего вообще пришла вместе с ребятами из НИИ ГИИС в клуб «Freemason».

Это было странно. Неправильно. Но, повинуясь колдовской музыке, я ощущала небывалый душевный подъем и беззаботность.

Соберись, Марго!.. Возьми себя в руки!

Вольдемар стиснул мою правую ладонь в своей, обнял за талию, привлекая ближе.

– Полночь – особое время. Время, пригодное для ритуалов. Или для страшных сказок. Хочешь, расскажу одну?

Дыхание Вольдемара защекотало лицо, Потусторонний заговорил быстро, сбиваясь и временами переходя почти на шепот, каким доверяют самые сокровенные тайны:

– В начале восемнадцатого века масонство пробралось в Российскую империю и закрепилось в Петербурге, став своего рода общественной модой… Но вскоре было сначала запрещено Екатериной Второй, а после возрождено Александром Первым, которому… – шепот задохнулся, Вольдемар смачно втянул воздух, – которому страсть в познании бытия диктовала совсем иные страхи и потребности, нежели обычным людям.

Он мягко коснулся губами моей шеи. По коже прошла волна мурашек, спустилась ниже, защекотала ключицу. Дыхание Вольдемара, заглушенное мятной жвачкой, пахло могильной затхлостью. Я попробовала отстраниться, но чужая ладонь удерживала талию крепко, стальной хваткой.

– И вот. Сперва масонские и всякие прочие ложи были в некой степени клубом единомышленников. Собранием людей по интересам. Пока не обнаружилось совсем иное предназначение. Им открылась Изнанка реальности. Древний Город и его тайны. Игра перестала быть просто игрой…

Кружа вальсирующими петлями, мы двигались по скользким плиткам в обманчивом дымном мареве в такт с еще десятком изящных пар. Ноги подчинялись общему ритму легко и непринужденно. Казалось, я танцевала так уже сотни раз. Или не совсем я?..

– Так зародился НИИ ГИИС.

На последнем протяжном «с-с…» Вольдемар закрутил меня волчком, подхватил, резко увел в сторону. Куда бы мы ни ступали, пространство вокруг оставалось пустым на почтительную пару метров.

Воздух стал электрическим, предгрозовым, почти физически ощутимым.

Вольдемар продолжил, нисколько не запыхавшись. Только теперь голос его сделался ровным, бесстрастным, лекторским. Почти скучающим. В нем пряталась затаенная неприязнь. К Институту? Ко мне? Ко всему живому вокруг?

Потусторонний на секунду остановился, выпустил мою руку и шибанул каблуком по мраморному полу. Я невольно вздрогнула.

– Клуб стоит ровно над разломом тектонических плит. Таких разломов в этой части острова много, а всего, как известно, сорок семь. Вокруг них формируются так называемые геопатогенные зоны. Но не суть, я увлекся… Через них наружу, в верхний мир, чего только не лезет. Это портал. Одна большая невидимая дверь. Врата. НИИ верит, что спровоцировало их появление проклятье обычного смертного. Женщины.

– Евдокия Лопухина, – сказала я негромко, но он расслышал.

– Верно! Ex ore parvulorum veritas![38] И каждой мелкой твари на Потустороннем Перепутье известно: рассеять магию можно, если найти ключ от всех дверей.

– Старый ржавый ключ. Никогда бы не подумала.

Вольдемар не ответил.

– Части артефакта издревле хранят знатные семьи, которым Город открылся по-особенному. Но иногда случается вопиющее безумие, и знания утекают из благонадежных рук к лицам менее посвященным. Так и произошло с тобой.

– Но я ни о чем не знаю! – выпалила я несдержанно.

– Премного в этом уверен. Тем лучше. Значит, тебе вовсе не интересно втягиваться во все это. Ты хочешь просто вернуть сестру. Проблема здесь, как и дьявол, кроется в деталях. Тебе придется нам помочь. – Вольдемар усмехнулся, осклабился, обнажая неестественно белые зубы. – Вместо того чтобы спасти город от древней напасти, Институт играет в потустороннюю жандармерию и мешает тем, кто по-настоящему желает развеять проклятье. Верни нам ключ, Марго.

Мы больше не танцевали, а просто стояли в полушаге друг от друга в пустом центре танцпола. Как в защитном круге от злой магии. Я переводила дыхание. Сердце стучало в висках тревожно, нервно. Его удары тонули в лавине напирающей музыки.

– Не могу. – Я покачала головой.

– Почему? – изумился Вольдемар совершенно искренне.

Я почувствовала слезы на глазах.

«Потому что чертов ключ остался в тайнике!»

Настойчивая музыка продолжала долбить в барабанные перепонки, требовала поддаться ее чарам, мешала думать.

«А если он прав?»

Мне вдруг вспомнились начертанная на песке картинка про человеческий мир и мир Духов и слова Ярослава о том, что Потусторонние ничего не говорят бесплатно. На секунду разум отрезвился. Но лишь на секунду.

– Я тебе не верю, – наконец твердо сказала я. Не то музыке, не то Вольдемару.

– Ну почему? – Соболиные брови с зеленоватым от пудры отливом взметнулись, собрав на лбу недоуменную морщинку.

– Не знаю. Просто…

– Дай угадаю. Тебе так сказали? Не разговаривай с неизвестными, не ходи по улице с незнакомцами, не плюй в колодец, из которого пьешь, в конце концов!

– Справедливо. Особенно про колодец.

– Тогда подумай: а чем ты занималась сегодня весь день? – Уголок губ пополз наверх, на бледной припудренной щеке проступила мягкая ямочка. Он прищурился, как нагловатый кот, одновременно с детским нетерпением ожидая ответа. Даже на цыпочки привстал. – Институтские обещают помощь, но обернись. Где они? Ты видишь кого-то кроме нас?

Я оторвала взгляд от напомаженного лица Вольдемара, только сейчас замечая странно сгустившиеся тени и липкий, заполняющий все вокруг слоистый туман. Топкую площадку танцпола озаряли вспышки фиолетовых огней. Лазерные лучи наподобие лески прореза́ли пространство, вышибая из силуэтов снопы искр.

Отчего-то вспомнился знаменитый фрагмент «Первый бал Наташи Ростовой», который проходили по литературе в прошлом полугодии: вихрь танцев, стеснительность и юная жажда тела, пьянящий порыв и страх – себя, чужого осуждения, упущенных возможностей.

Точно в ответ мыслям, свет моргнул, а в следующее мгновение шахматный пол и декорации подземного грота исчезли. Теперь нас окружал просторный зал с уходящими высоко вверх полуциркульными окнами и ритмическими колоннами. Люстры на сотни зажженных свечей спускались с далекого потолка на массивных цепях.

Густой дух парфюма, тканей, пота, шампанского и пудры обволакивал плотным коконом. Оркестр на полукруглом подиуме дул в духовые инструменты и надрывал смычки. Огни, силуэты танцующих, объемные юбки, позолота канделябров – все отражалось и дробилось в расположенных в простенках зеркалах.

У дальней стены я заметила возвышение с двумя тронами, на которых восседала царская чета. Точнее, так подумалось, что царская, – не успела разглядеть как следует.

Отсветы живого пламени трепетали на лицах гостей, то искажая их в усмешках, то превращая в оскаленные гримасы. Я пригляделась. Необычные были лица – словно надтреснутые маски. Кривое, неживое подобие настоящих людей. Ожившие манекены.

Иллюзия продлилась недолго.

– Не вздумай перемещаться. Мы еще не договорили.

Вольдемар возник совсем близко и звонко щелкнул пальцами перед моим носом.

– Что?.. Куда?.. Я же ничего не…

Я моргнула, и мы вновь очутились в темном подземелье, среди призрачного света и эфемерных фиолетовых теней. Потусторонний ухмылялся. Грим на его лбу скатался комочками, над бровями и в уголках рта блестела влага.

– Утомилась? – поинтересовался он и тут же подхватил и лихо завертел меня в стремительном па. Я почувствовала себя безропотной куклой в его руках. Передвигался Вольдемар с такой скоростью и плавностью, точно скользил по невидимому слою льда.

Я едва устояла на ногах, но решительно помотала головой.

– Опять врешь. И опять мне нравится, – улыбнулся Вольдемар. – А ты знаешь, что в древности люди танцевали, чтобы отдать энергию потустороннему миру? Миру духов и предков. Что на самом деле это не развлечение, а ритуал? Главное, не отдать себя целиком, иначе… – Он изобразил предсмертный хрип и судорогу.

Мы уходим от темы…

– Ты так беспокоишься о людях… – закатила глаза я. – Но ведь ты не человек.

– Однако был им. Вплоть до августа одна тысяча восемьсот семьдесят шестого. – На секунду почудилось, что Вольдемар вздохнул, и сожаление во вздохе было совершенно искренним. – А теперь этот город – и мой дом тоже. Что бы ни говорили твои друзья.

– Тогда почему пропадают дети? Раз Потусторонние и обычные жители должны быть заодно, – вновь подступилась я.

Вольдемар ответил неожиданно легко:

– Их уносит невский ветер. Первозданные силы здешних мест берут свое. Неизвестно, какую цену придется заплатить горожанам за промедление. Быть может, случится наводнение, которое по силе превзойдет потопы в тысяча семьсот семьдесят седьмом или тысяча восемьсот двадцать четвертом? Кто знает…

– Но наша семья вообще не отсюда. Мы приехали неделю назад!

– Твою сестру это не спасло. И не спасет никого, пока ты не вернешь ключ. Где он, Марго? Может быть, хватит ломать комедию? Ты ведь и так услышала слишком много… – Последние слова он не произнес вслух, губы Вольдемара оставались плотно сомкнутыми, но далекое слабое эхо не то чувств, не то мыслей внезапно прошелестело в голове. Что это?..

Я отшатнулась, в негодовании сбросила руки Вольдемара с талии и вспыхнула:

– Ты врешь! Это вы украли Василиску! Вы все подстроили! Вы!

Кровь прилила к щекам, защипала настойчиво, жарко. Надо отдать должное: Потусторонний даже лицом не дрогнул. Не выходя из образа, он отступил на пару шагов, игриво уклоняясь от волны звука. Деланно поморщился:

– Вздор! Варварство! Совершенная первобытность! Наш народ не такой. Цивилизованные существа вообще не решают вопросы подобным образом… – Вольдемар галантно поклонился, одной рукой касаясь пенных кружев на груди, а другую отводя в сторону. Я невольно проследила за его жестом.

…Она стояла шагах в пятнадцати от нас, в луче падающего от прожектора света, в незнакомом батистовом платье – белом, похожем на старомодную ночную сорочку. Волнующаяся толпа между нами расступилась в разные стороны, отхлынула черной безликой волной.

– Василиска, – выдохнула я.

Призрак сестры качнул головой, поднял глаза и бесцветным, беспомощным взглядом слепого уставился сквозь пространство. Она напоминала фарфоровую куклу – почти живую, но только почти. Бесплотная душа, запертая в ледяном подземелье клуба.

– Как можно забрать то, что даже на руке не взвесить? – одними губами прошептала я, протягивая ладонь навстречу, будто могла протянуть ее сквозь весь зал, схватить Василиску за локоть, подтолкнуть к себе, укрыть, сберечь. Спасти.

Бледная Лискина фигурка опять покачала головой – медленно, очень по-взрослому и серьезно – и отвернулась, в полуобороте поманив за собой.

«Приходи за дверь. У тебя же есть ключ…» – прозвучал в мыслях далекий отголосок.

Тела танцующих сомкнулись над ней, как смыкается над брошенным камнем озерная вода. Я шагнула вперед.

Пронзительная нота сверлом ввинтилась в мозг, вакуум собрался под ложечкой, ноги предательски ослабли. У меня зазвенело в ушах. В момент я оказалась в центре несущейся с бешеной скоростью карусели, а мир превратился в сплошное кружащееся пятно. Тошнота подкатила к горлу.

– Хватит! – крикнула я, зажимая уши руками, и топнула ногой, совсем как Лиска, желая развеять морок.

Сначала показалось, будто ничего не произошло. Но мгновение спустя реальность сломалась, а затем вернулась на место. Грохот музыки смолк.

В секундную паузу перед началом следующей композиции хлынули многочисленные шумы клуба, снимая наваждение, снося его потоком резких, отнюдь не мелодичных звуков. Девушка в чрезмерно откровенном костюме и с черной карнавальной маской на лице вскрикнула, подвернув ногу на высоком каблуке. У входа образовалась стремительная потасовка. Бармен отвлекся и упустил натертый стакан: тот с грохотом упал через стойку, брызнув во все стороны фонтаном осколков.

– Прекрати рвать реальность! – вспылил Вольдемар. В голосе стеклянно дрожала тревога.

Шум потонул, захлебнувшись в наступлении вовремя сменившейся музыки. Новая песня родилась из пустоты и заполнила огромный зал под самые своды. Или не такой огромный? На мгновение мир подернулся туманной дымкой, пелена затянула танцпол, и из-под нее проступили обшарпанные стены, рассохшиеся щели замусоренного паркета, картонные декорации и кривые украшения. Я попала в тесную обувную коробку, оклеенную дешевыми обоями. Грот и огни исчезли.

– Остановись! – завопил Потусторонний.

Просветление длилось всего мгновение, но его хватило.

Бросив руку Вольдемара, я рванула прочь. За Василиской.