Было здорово парить среди облаков на спине Дракмера, прижимая Уну к себе. Чем дальше мы продвигались к территории фейри теней, тем сильнее становились мои страхи. Меня пугали не сами фейри. Какая-то неясная тревога усиливалась по мере приближения к цели нашего путешествия.
Найти второй текст оказалось проще, чем я думал. Даже когда я лез из кожи вон, возражая против того, чтобы Уна пила кровь Гриндольвека. Я знал, что она права, следуя пути богов, но легче от этого не становилось.
Но даже не это было причиной моего мрачного настроения в последние несколько дней. Нападение волков внесло свою долю, но было еще что-то, чего я не мог предвидеть, какое-то зловещее предзнаменование в нашем будущем.
Утром, перед отлетом, я проверил состояние Феррина, чтобы убедиться, что он достаточно здоров и может отправиться с остальным лагерем к Сердцу Солзкина. Затем я поговорил с Дальей. Хотел убедиться, что с ней тоже все в порядке после того, что Уна рассказала мне вчера вечером. Я заверил ее, что любые сбои в исцелении Феррина – это не ее вина, а воля богов. Она ответила, что Мек слишком беспокоится за брата и что с ней все в порядке.
Я также сказал ей, что хочу, чтобы вечером она провела гадание в базовом лагере. Что такое «базовый лагерь»… Я надеялся, что она сможет увидеть, что меня ждет. То, что, по-видимому, было скрыто от меня.
– Как замечательно. – Уна откинулась мне на грудь и крикнула: – Я скучала по Дракмеру.
– Скажи ему.
– Я уже сказала, – засмеялась она.
– Вы снова связывались телепатически?
Она улыбнулась мне через плечо:
– В этот раз он меня пригласил.
– Что он тебе показал?
– На самом деле, это. – Она протянула руку ввысь. – Он показал мне небо и землю внизу.
– Это значит, что он тоже скучал по тебе. Он хотел, чтобы ты прокатилась на нем.
Он делал то же самое со мной достаточно часто.
Мне грело сердце, что у нее была связь с Драком, как и у меня. Еще один знак того, что она моя, а я ее.
– Ох, Голл, смотри. Замок!
– Туда-то я тебя и везу.
Дракмер тоже знал. Я показал ему мысленно, куда мы направляемся. Это место было ему хорошо знакомо. Он спустился ниже, кружа над замком Виндолек – домом моей матери, где я рос вдали от отца… и Нэкт-Мера.
Вид замка мгновенно наполнил меня смесью меланхолии и радости. А затем причина, по которой я привел ее сюда, вызвала совсем иное чувство – страх.
Я крепко обнимал Уну за талию, пока Драк кружил над полем, а затем, взмахнув крыльями, приземлился во внутреннем дворе замка. Он был достаточно большим, чтобы вместить небольшую армию, хотя такого никогда не бывало. Зато здесь были конюшни для лошадей и хлев для коров и коз. Даже курятник. Няня вечно кричала на меня за то, что я гонялся за курами по двору.
Я спустился и протянул руку, чтобы помочь Уне.
– Я могу легко спуститься сама в новой одежде, – сказала она мне. Скорее отчитала.
– Знаю, но я хочу помочь.
Я не хотел, чтобы она упала, будучи в положении.
Спустившись, она подошла к Драку.
– Хороший мальчик, – проворковала она, поглаживая его морду.
Он заурчал, закрыв глаза от ее ласки.
– Ты его балуешь.
– Он этого заслуживает. – Затем она повернулась и осмотрелась. – Замок заброшен?
– Пока да.
– Чей он?
– Вообще-то, твой.
Она повернулась ко мне с удивленным выражением лица, рот приоткрылся от неожиданности.
– Идем. – Я протянул руку, сердце колотилось в горле. – Позволь показать тебе кое-что.
Не говоря ни слова и не колеблясь ни секунды, она взяла меня за руку, и я осторожно повел ее по каменным ступеням на парапет зубчатой стены, окружавшей весь замок. Я провел ее к площадке, с которой открывался вид на открытое поле на северо-востоке и Сольгавийские горы вдалеке.
– Здесь жила моя мать, когда забеременела мной. Здесь я родился и рос, пока не пришло время учиться быть призрачным воином. – Я посмотрел вниз на пустой двор, в котором когда-то кипела жизнь. – Я знаю, сейчас он кажется пустым, но он может снова стать прекрасным и полным жизни. – Я указал на поле позади нас, в это время года покрытое лишь пожелтевшей травой. – Летом здесь цветут фиолетовые полевые цветы. Виндолек на моем языке означает «среди полевых цветов».
Уна внимательно слушала, глядя на меня. Вероятно, чувствовала напряжение в моем голосе.
– Это место особенное для меня, потому что напоминает мне о матери, которую я очень любил.
– И которая любила тебя, – добавила она.
– Да, любила. – Я повернулся к ней. – Знаешь, когда я впервые увидел тебя, избитую и напуганную, стоящую на вершине того уступа в подземелье, я сразу подумал о ней. Об издевательствах, которые она терпела от моего отца. Он убил ее, обвинив в прелюбодеянии с послом Изоса. Но я знаю, что мама никогда не сделала бы этого. Она знала, каким жестоким был король и что мог с ней сделать. Но он все равно сделал.
У меня перехватило горло от воспоминаний о том дне, когда я узнал, что отец убил мою мать на глазах у всего двора. Уна взяла мою руку в свои ладони и крепко сжала.
– Знаешь, что он отправил одного из своих Избранных сообщить мне? Эрлика.
– Я его помню, – тихо сказала она.
И снова я испытал минутное удовлетворение оттого, что сжег его дотла сразу после того, как убил отца.
– Это случилось на тренировочной площадке в гильдии Галла, далеко от дома, в диких землях. Я пытался научиться правильной технике захвата, чтобы обезоружить противника, если потерял меч. Все это казалось мне бесполезным, ведь я мог обезоружить кого угодно своим фейским огнем, но я был полон решимости добиться того, чтобы наставник мной гордился.
Я сглотнул, живо вспоминая тот день и мучительное чувство отчаяния и безнадежности.
– Вдруг на площадку вошел Эрлик, остановился передо мной и сказал: «Твоя шлюха-мать мертва. Твой отец приказывает тебе никогда больше не произносить ее имени». Он бросил к моим ногам ее окровавленный платок – тот, на котором был вышит пурпурный цветок Виндолека, и ушел.
– О, Голл. – Она боролась со слезами. – Это безбожно.
Она прижала мою руку к своим губам и поцеловала кисть, одинокая слеза скатилась по ее щеке, когда она закрыла глаза.
Мое сердце сжалось от ее нежности, от ее жалости ко мне, мальчику, потерявшему мать. Я не смог оплакать ее. Мне нельзя было даже произносить ее имя, иначе я испытал бы на себе ярость его кулаков.
– Я иногда прихожу сюда, чтобы вспомнить ее.
Я вынул платок из плоского кармана своих доспехов, где часто носил дополнительный клинок. Но в этот раз я взял кое-что другое, думая об этом моменте.
– Я подумал, может быть… – Я прочистил горло. – Он тебе понравится. – Теперь на нем не было голубых пятен, следов жестокой смерти моей матери. – Он был дорог ей. И со временем стал дорог мне. – Я посмотрел в ее глаза, блестящие от эмоций. – Как и ты.
Она взяла у меня платок и залюбовалась, проведя пальцем по изящному цветку, который моя мать вышила собственными руками.
– Я буду беречь его, Голл, – хрипло произнесла она. – Всегда.
Затем она прижала платок к груди и обняла меня за талию одной рукой.
Я шумно выдохнул, как будто годами задерживал дыхание, и поцеловал ее мягкие волосы. С самого ритуала сервиума я представлял себе, как дарю ей этот маленький знак памяти о моей матери. Я не ожидал, что этот момент будет значить для меня так много, превратит воспоминания о матери во что-то прекрасное, а не скорбное. Впервые с того далекого времени мысли о маме не сопровождались болью.
– Мы должны вернуть жизнь в этот замок, – прошептала она. – Здесь очень красиво.
– Да. Видишь тот высокий холм? – Я указал на северо-восток.
– Да.
– Недалеко за ним находится Сердце Солзкина, а чуть дальше – предгорья Сольгавийских гор, их хорошо видно.
Она повернулась ко мне с серьезным лицом.
– Почему ты сказал, что он мой? Замок.
Прочистив горло, я признался:
– Я всегда знал, что отдам его своей мизре. Потому что знаю, что это прекрасное место, чтобы родить ребенка и вырастить его. Некоторым Нэкт-Мер может казаться довольно мрачным… например, тебе.
– Голл, ты уже знаешь, что я ношу ребенка?
Удерживая ее фиалковый взгляд, я понял, что ее глаза того же оттенка, что и цветы, которые распустятся здесь летом.
– Да, – ответил я. – Ты тоже знаешь?
Она покачала головой:
– Я подозревала, но не была уверена. С моего последнего кровотечения прошло совсем мало времени.
Затем ее лицо побледнело, и она облизнула губы.
– Ты говоришь, что хочешь, чтобы я покинула Нэкт-Мер и уехала, чтобы родить нашего ребенка?
– Нет, – резко ответил я. – Не хочу. Но я хочу, чтобы ты была довольна, пока носишь ребенка.
– Я довольна, когда я с тобой, Голлайя.
Ее ласковое лицо и искренняя любовь в глазах чуть не сбили меня с ног. Я обхватил ее лицо обеими руками и прижался лбом к ее лбу.
– Я тебя не заслуживаю. Но я воздам должное всем богам, даже Люмере, за то, что они привели тебя в мою жизнь.
Она рассмеялась, сжимая края моего плаща.
– Я бы хотела увидеть, как ты воздаешь должное Люмере.
– Уна. – Я поцеловал ее в лоб, потом еще раз. – Уна. – Я поднял ее лицо и нежно поцеловал сладкие губы. – Хотя мое сердце почернело от всей крови, которую я пролил, и всех темных мыслей, которые я хранил и лелеял на протяжении многих лет, когда ты смотришь на меня так, я верю, что во мне еще осталось что-то хорошее.
Не выпуская платок, она накрыла руками мои ладони, которые лежали на ее щеках.
– Твое сердце не почернело от битв, в которых ты участвовал, или от убийства твоего отца, который не заслуживал трона. Если бы это было правдой, то и мое было бы черным от горечи, которую я хранила после пыток в темнице.
Я покачал головой:
– Ты наполнена только светом и добротой, Уна.
– Это ложь. – Она рассмеялась, но затем ее лицо стало серьезнее. – Наши сердца такие, какими их делаем мы. Подобное узнает подобное. И мое знает твое. – Она прижала ладонь к моей груди над органом, который бился для нее. – Как твое знает мое.
– Да, любимая.
Я коснулся губами ее губ, но затем поцеловал глубже, поддавшись жажде ощутить ее вкус.
Поцелуй был сладким, но требовательным, связывая нас мягким слиянием и нежной близостью. Я никогда не знал ничего подобного, этого волнующего единения с другой фейри. Разорвав поцелуй, я прижался губами к ее виску и прошептал:
– Ты мне очень дорога.
Панический страх охватил мое сердце при мысли о том, что я когда-нибудь потеряю ее.
Некоторое время мы просто обнимали друг друга, потом она сказала:
– Я принимаю дар в виде этого замка, но буду приезжать сюда только вместе с тобой.
Я улыбнулся:
– Мама полюбила бы тебя.
Я не знал, откуда взялась эта мысль. Возможно, от духа моей матери, все еще витающего здесь, в ее самом любимом на свете месте.
– Я бы хотела с ней встретиться. – Она прижалась щекой к моей груди и крепко обняла меня. – Я буду беречь этот платок. Всегда. Спасибо.
Мое сердце воспарило.
Мы молча обнимались, прежде чем я отступил и посмотрел на небо.
– А теперь как насчет экскурсии по замку? Огалвет собрал для нас обед.
Она широко улыбнулась.
– Он испек тот тыквенный хлеб, который мне нравится?
– Сегодня утром, перед нашим отъездом.
– М-м-м. Давай экскурсию. Хочу посмотреть, где ты попадал в разные передряги, когда был маленьким призраком.
Она внезапно остановилась, прижав ладонь к своему животу, который еще оставался плоским, и нахмурилась.
– Что такое?
– В первый день, когда мы разговаривали в моей спальне, ты сказал, что тебе все равно, кто у нас родится первым – мальчик или девочка. Помнишь?
Я серьезно кивнул.
– Ты говорил правду? – спросила она.
– Уна, я планирую завести с тобой много детей. Мне все равно, какого они пола. Но ты должна привыкнуть к мысли, что у них будут рога – у мальчиков и у девочек.
Ее глаза расширились от осознания.
– О боги.
Я усмехнулся.
– Надеюсь, это тебя не беспокоит.
– Вовсе нет. Просто я раньше не задумывалась об этом. – Она ухмыльнулась. – У него или у нее могут быть еще и крылья. Крылья лунных фейри.
Я задумался, пытаясь представить рогатого мужчину-призрака с переливающимися крыльями светлых фейри. Это заставило Уну рассмеяться.
Затем она схватила меня за руку.
– Идем. Давай начинать экскурсию, а то я голодная.
Так мы провели день, гуляя по одному из моих любимых мест в мире, наполняя залы моими старыми историями и сладким смехом Уны. Это был один из лучших дней в моей жизни.