Теперь, когда Тамара не числится в живых… казалось, перед Жениным лицом, словно подвешенный на тросе портрет, написанный Сангеем, трепыхался, карабкался, как верхолаз, по отвесной стене неба боевой самолетик – новый манок, виток инобытия пустыря. Железная звезда промзоны. Пустырь громоздился ненавистным черным зверем, пустырь почти загрыз ее, вбил колья в глохнущее сердце, будто оно превратилось в ухо, слушающее призрачную тишину.

В полузабытом сне, после смерти Кости, он показывал ей заросшую дерном плиту, в расщелине холмов, куда спустился Данте со своим проводником. Кто знает, может, ее любовь к Косте, как оголенный провод, после их последней встречи на тропинке, посылала импульсы, немые укоры, притянувшие к нему смерть. А здесь, на пустыре, – вся мрачная мразь, нежить преисподней вылезла, выперла наружу полуразложившимся сонмом. Вдруг она властно и так внезапно почувствовала, что любит ту, что лежит сейчас в ледяной утробе морга, с обрезками чужой плоти, любит и прощает ее. Свою незадачливую жизнь, вытекающую из черной реки Тамариной жизни. Это острое сознание, как внезапный выдох, принесло ей облегчение. Фонарь, светивший вдали, был похож на большого ската, на электрический стул, ждущий клиента. Без сиденья и ремней. Видение трансформировалось, менялось, представлялось крюком для подвешенных, разделанных туш.

Но пустырь исходил, ей почудился шум машин, значит, близко шоссе. И тут она увидела копошащихся бомжей, их было трое или четверо, этих червей пустыря, зажегших костерок из картонной или древесной дряни, чадящий, пахнущий гнильем. Оживший Босх. Эти твари заметили и бросились к ней, словно поджидали, метнулись с крикливой бранью и пустыми стекляшками, видно, чтобы шарахнуть ее по голове. Исчадья пустыря, они на слабых ногах припустили за ней, убегающей к шоссе. Неужели у этих полуразвалин, догоняющих ее, проснулся мужской инстинкт, или жажда поживы, или то и другое – надругаться, ограбить и убить? И откуда у нее, изнемогшей, еле перебиравшей ногами, явилась та сила движения, энергия побега? Ей казалось, она уже слышит за спиной смрадное звериное дыхание – но всё! Слепнущая от огней машин, она рванулась вперед, льдистый асфальт явился тот сакральной чертой, которая задержала свору.

Если мужчину можно назвать «выходцем», то Женя была настоящая выходка, во всех смыслах.

Женя вытянула слабеющую руку, чтобы остановить машину, и тут волна тошноты подкатила к горлу, неодолимая такая, она знала, бывает у беременных. Но уже больше года у нее никого не было, мужчины теперь вызывали у нее отвращение. «Непорочное зачатие?» – мелькнула кощунственная мысль. Это у нее, курящей, изредка напивающейся с папашей? Но как же хотелось несбыточного, невозможного. Одна, вторая, третья, машина проехала мимо, четвертая остановилась. Женя плюхнулась на сиденье рядом с водителем и назвала адрес.

Лицо человека за рулем не могло быть ей знакомо, что-то на мгновение мелькнуло в памяти и исчезло. Он не спрашивал ее – как, каким образом она, привлекательная женщина, оказалась поздним вечером на пустыре, вынырнула из мрака, как из адской ямы. Крепкий подтянутый шатен с зоркими, кофейного цвета глазами. И тут взгляд упал на табличку над рулем: Ковалев-Корчагин Олег Петрович, это не могло быть совпадением, вспомнилось то, мимолетное, остро-дразнящее, уже совсем редко всплывающее из складок памяти. «Неужели? Неужто»? Кровь прихлынула к вискам, она не выдержала, стала говорить, захлебываясь словами.

– Это удивительно, Олег, но мы с вами встречались, когда были детьми, подростками, мы ехали вместе в поезде на юг, познакомились, потом разговорились в тамбуре, вы сказали, как вас зовут, фамилия такая странная двойная Ковалев-Корчагин, что живете на Домниковке. Вы сошли на станции Иловайская, у вас была большая полосатая сумка. Не помните?

Ковалев-Корчагин растерянно улыбнулся.

– Не припоминаю, – прошелестел его голос.

– Но как же? – не вполне поверила Женя.

– Ведь прошло столько времени, как упомнить?

Женя согласилась. «И правда, столько высыпалось на голову, и не всегда хорошего. Подростки превратились в умудренных жизнью, по всему, не очень счастливых мужчину и женщину». Снег бестолково лупил в стекла; отрываясь от скользкой дороги, он в пол-оборота повернулся, стараясь разглядеть в ней, усталой, несомненно чем-то расстроенной, свою юную попутчицу в идущем на юг поезде.

– Постойте, вы ехали с бабушкой, да? Это было в пятьдесят третьем году, правильно?

– Да, да! – Женя чуть не подпрыгнула на сиденье. – Вы еще, кажется, говорили, что из профессорской семьи, увлекаетесь математикой, собираетесь в физтех…

Олег даже присвистнул, заросшая травой забвения память оживала.

– Ну да, – он закурил. – Правда, из физтеха мне пришлось после развода уйти, отец умер, надо было дочь поставить на ноги, перебивался на разных работах, всё неудачно. Даже в Австралии побывал. Вернулся, пошел в такси, да так и застрял.

Женя слушала, а мысленно шла за ним, четырнадцатилетним, по выжженному перрону, тяжелая сумка на ремне ударяла его по спине. Шла следом, думая, что никогда больше с ним не увидится. Преображенная память.

– А вы?

Она вынырнула из ласкового прибоя.

– Я журналист, редактор, тружусь в журнале.

Как бы оставалось за скобками, что оба вопиюще одиноки.

– Вот, кажется, приехали, – он остановил машину у Жениного дома. Как все просто. И необыкновенно. – Раз мы встретились через столько лет, давайте знакомиться заново.

Он записал телефон, Женя протянула ему листочек со своим. Достала бумажник.

– Нет, нет, – Олег прикрыл ладонью ее руку.

– Вы на работе, – излишне строго произнесла Женя. – Позвоните, слышите?

Олег кивнул. Женя хлопнула дверью; не чувствуя под собой ног, вбежала в подъезд. «Конечно, неслучайная встреча, кто ведет ее, направляет?..» Человек и десятой доли не ведает того, что знает его душа.

В холодной комнате руки так и не отогрелись в перчатках, зажгла свет. Женя скинула куртку, расшнуровала намокшие ботинки, плюхнулась в кресло. Будто она исчезла отсюда, из своего обиталища с десяток лет… назад (початок лет, где каждое зерно пристыло к другому), а ведь было тогда всего-навсего утро, да, да. Вода из крана противно капала, словно тикали невидимые часы. Загадку времени, течение его вод еще никто не разгадал, и неизвестно, когда это случится, ясно, оно нелинейно, и разве человек, оказавшийся там же, что и два года назад, на самом деле живет в том же измерении? Мало кто озадачивает себя этим формулами, выкрутасами бытия. Пустырь – черный зоб, вызволивший, перемоловший зерна памяти, пустырь – аэростат с пробоиной на боку, шепелявящий, волочащийся по мерзлоте, пустырь – туша мамонта, грохнувшаяся на нее, переломавшая ей кости…

Сигнал легковой машины вторгся, ворвался в глухую ночь окраины. Она вздрогнула. «Нет, это не… но он приедет за ней, и не так уж нескоро», – она неизбежно верила. Перед ее глазами заплескался залив с гаснущими зелеными свечами трав; там, за нитью зыбкого горизонта, на земле Японии, она слышала, растет Дерево Избытка (без него бы, возможно, ничего не было). Пустырь, показавший оскал ее собственной жизни. Женя в изнеможении откинулась на шершавую тюленью спину кресла и чуть не лишилась сознания.

Больше такой, какой она была, ее никто не видел.