Женя не могла вспомнить, как она (не разберешь, ранняя весна или поздняя зима) оказалась в тот день на Балчуге, наверно, ехала из Третьяковки, где работала в запасниках, в этом темноватом холодном трюме, предбаннике обозримого искусства. Москва-река под коркой нестойкого льда с черными прогалинами густой воды, скользкие ледяные крючки вцепились в водную мякоть, вдали маленький дебаркадер, как белый телок в загончике. Троллейбус тащился с Пятницкой, поднимаясь по Москворецкому мосту, шел полудождь, полуснег, она бы и задремала, потому что веки смежались, но вдруг как во сне, не вполне наяву, Женя увидела Тамару, свою мать. Она тяжело спускалась по каменным ступеням на улицу Осипенко, в руке кошелка с провизией, на голове фетровая шляпа, похожая на панаму со странным гипюровым цветком, из-под которой выбивался на лоб уже не травленный краской седой волнистый клок. Старомодное двубортное пальто, короткие разношенные сапоги, похожие на двух пегих уток. Женя всё разглядела, и такая пронзительная жалость впилась в нее цыганской иглой. У нее есть все или почти все, поездки, интересная работа, а у Тамары – никаких событий, одна рухлядь да эта кошелка с продуктами. Тамара сама так захотела? По-черепашьи, но верно тащилась к такому финалу? Но одно слабое желание человека не объясняет рытвины пути, тот холодный деревянный пенал, который замыкается навсегда. Надо простить? Толкалось и жгло в груди, все забыть и простить. От одиночества к одиночеству тянется невидимый мост, который не смог разглядеть Данте в своем подземелье, потому что его стальной взгляд бороздил группы грешников, разве измена одного человека другому – это грех? Может быть, но вряд ли, хотя церкви обвешаны не только иконами, а гроздьями грешников. Зря она хочет отвлечься, ищет для себя уловки, в ближайшие псевдовесенние дни она увидится с Тамарой, чтобы обуздать и прекратить стыдную ссору, можно сказать, длиной в жизнь.

На другой день с коробкой хороших конфет и бумажным пакетом с фруктами она прошла от метро до Овчинниковского переулка, за ночь выпал, наверное, последний снег, он лежал редкими припухшими островками. Странная свежесть разлилась в воздухе, снег пах парным мясом. Женя подумала, что здесь, наверно, когда-то обрабатывали овечьи шкуры, отсюда название, а еще раньше, может, гоняли овечьи гурты вдоль речки Канавы. В общем, овчинка выделки не стоит, а люди десятилетиями тут жили, и последний полуторжественный выход был только на погост, ничего не могли переменить в своей судьбе и свыклись с этим.

Дом стоял целехонек, напоминая гнилой зуб с корневищами ползущих лестниц, смесью дерева со штукатуркой, и сносить его пока не собирались. В коридоре и на кухне было пусто, все на работе, Женя несказанно этому обрадовалась. Обшарпанная дверь оказалась незапертой, Женя не стала стучаться, просто потянула ее на себя. Ставни в большой комнате, где ничего не изменилось, были только прикрыты, Женя вообще держала их нараспашку. Сердце у нее сжалось от неясного страха, почудилось, что на кровати лежит Настасья Филипповна, зарезанная Рогожиным. И в этих домотканых сырых сумерках посреди комнаты на стуле сидела Тамара, уставившись в одну точку, щеки в татуировке морщин, на ней был несвежий байковый халат и большие, не по размеру, тапочки.

– Мама, – выдавила она из себя слово, которое Тамара, возможно, ждала много лет. Она так же продолжала сидеть вполоборота, только, как показалось Жене, слегка вздрогнула. – Мама, – сплетала слова дочь, – я решила приехать повидаться, вот конфеты, фрукты, – она выложила на стол свои дары.

– Совершенно ни к чему, – сказала Тамара уже старческим голосом, – можешь забрать себе. – Тамара словно кого-то видела под потолком, в пустоте. – Сегодня Яша два раза прилетал.

– Какой Яша?

– Яков, мой ангел-хранитель, я его так называю. Но еще не за мной, так, проведать.

– Но ведь ты же неверующая? – изумилась Женя.

– Была, а теперь во Всех скорбящих хожу.

– Мама, – Женя стала теребить ее за плечи, но Тамара отстранилась, сила в ней еще была. – Мама, – проговорила она более решительно, – давай забудем все, я хочу наладить наши отношения.

– Матерью называет… раньше надо было, – она повернулась к столу, накрытому серой клеенкой, где красовался никелированный чайник, но чаю не предложила. – А вот твой папочка, к слову сказать, крутил с бабушкой.

– Что крутил? – не поняла Женя.

– Роман у них был, а потом она мне его сплавила.

– Роман с учительницей? – Женя не поверила.

– Во всяком случае, – отступила на шаг Тамара, – поцелуйчики их я видела.

– Не верю! – Державшиеся втайне от нее письма, звонки, надписи на книгах…

– И тебе не казалось странным, что он всегда называл ее по имени, на «ты»? А это как хочешь: верь или не верь, она, по мне, и не мать вовсе, всю жизнь мне сломала, искорежила. Когда я молодой была, не отпускала ни на шаг – ну как тебя. Ты не знаешь, как я любила Толю, твоего отца, – сказала она прочувствованно, – так она всё испоганила, ссорила меня с ним, как могла. А когда родилась ты, вообще заявила, чтоб я тебя не трогала: «Ты не потянешь, не сможешь воспитать, а я пе-да-гог».

– И ты согласилась?

– У меня была послеродовая депрессия. – Женя вся кипела. – А что мне было делать? После развода с твоим отцом она и говорит: «Ищи себе мужа, ни о чем не беспокойся. Я и материально Женьку обеспечу, позабочусь». Помнишь, да ты еще маленькая была, жених у меня появился с двумя дочками, так она мне угрожала: убью!

Женя взорвалась:

– Врешь ты все, наговариваешь, – она представила интеллигентную, деликатную бабушку, размахивающую колуном.

– А что плохого, – продолжала Тамара, будто не слышала, – если бы они пришли к нам, прописались на наших четырнадцати, нас было бы уже не трое, а шестеро, по два метра на душу…

– Как в могиле!

– Нас тут же бы на очередь поставили и быстро дали. Ему как участнику войны.

– Что ты городишь? У нас и так никакой жизни не было, а так – кошмар!

– Бабушка зато считала, что и мать, и отца – всех заменит. Только представь себе, мне тогда, как тебе сейчас, тридцать шесть было, и ничегошеньки, эта ведьма всего меня лишила.

– Как ты с Клавдией ладишь? – произнесла Женя, не зная, о чем спросить.

– Что Клавка? Она и в аптеку сбегает, и врача вызовет – у меня давление двести бывает. А Тайка, она же сикушка, свиристелка, что с нее возьмешь? – Тамара сглотнула воздух. – Вот Клава мне все поминает, что я снотворное, люминал бабушке приносила, понимай так, на тот свет ее отправила. А у меня капли жалости к ней нет, она просила – я доставала.

– Ты чудовище! – чуть ли не прокричала Женя, она же твоя родная мать!

– Мы родня только по крови, – спокойно ответила Тамара.

– Крыша у тебя поехала, уж точно.

– Ну уж извини, у меня, если хочешь знать, одни грамоты, благодарности. Кто бы меня к детям допустил?

Женя усмехнулась.

– Это там, а дома ты распускалась, давала себе волю и чужих не стеснялась…

Тамара взглянула на нее в упор.

– А я косила… под шизню. Ты забыла, какое тогда было время: сажали за все, за любое лишнее слово, у меня две подруги были, одна Ирма, ты ее в альбоме видела, так и сгинула в лагере, сболтнула спьяну в компании: «А что если товарищ Сталин усы сбрил бы?» Как ей пришла на ум такая глупость? Тогда не разбирались – «смеялась над вождем, порочила». А вторая, Наталья, уж не помню, за что ее прижучили, вернулась полным инвалидом, в Сибири цингой болела. И ты держи язык за зубами, на всякий случай.

Женя слушала вполуха про Тамариных подруг, ошеломило ее признание, неужели Тамара косила под психа, когда на нее накатывала очередная блажь? Женя никак не могла поверить.

– А что меня ты не любила? – наступала она на мать. – Так невозможно притворяться! – выкрикнула с отчаяньем. – От тебя исходила только злость, ты не любила меня.

– Мне не давали тебя любить… – сказала Тамара чуть слышно и больше не произнесла ни слова, замолчала, замкнулась, словно надвинула на себя хламиду полутемной, постылой комнаты.

Женя ничего больше не смогла из нее выудить. Душевный разговор не получился, примирение не состоялось. Надо было уходить, выбираться из этой гнетущей тишины. На обрывке бумаги написала ей свой теперешний адрес. Нет, она бы не смогла ее обнять, тем более поцеловать на прощание, у нее бы просто не получилось. Женя попрощалась каменным голосом, не задумываясь, что пройдет совсем немного… что больше она не увидит ее живой.

Если бы знать, если бы нам дано было предвидеть… Но тогда у нее не было ни малейшего желания снова видеться с ней, заботиться, все расползалось по швам. Пошатываясь, она вышла в безлюдный коридор, прошествовала мимо закопченных кастрюлек, допотопных бельевых баков в распахнутой кухне. Само собой случилось, или дверь она сильно долбанула, с крыши с неживым треском свалилась большая продолговатая сосулька, как нож для разрезания бумаги, пролетела в каком-то сантиметре от нее. Женя вздрогнула, она не хотела думать о Тамаре, чувствовала, что за досками ставень ее мать, кряхтя, наливает чай в чашку с треснувшей ручкой, пьет остывший мелкими глотками, а после ложится на кушетку, как в вечный покой. Увиденное и услышанное в этой окаянной, не сдохшей комнате буквально распирало ее, не терпелось с кем-то поделиться, с отцом! Он уже вышел на пенсию, сидит дома, она не будет звонить, так нагрянет и выпьет водки, если нальет, а он нальет.

Каких-то сто метров от метро «Рязанский проспект», и она там, взбегает по лестнице его полубарака, дверь тоже оказалась приоткрытой, – что за привычка у них, старых, – она постучала костяшками пальцев, поскреблась в дверь комнаты, с которой лохмотьями слезала краска.

– Входи, Женя, – услышала она ломкий, как лед, отчетливый, мало на чей похожий голос. Отец поднял голову над переплетенным толстым журналом, который изучал за столом. Значит, увидел ее через прокуренный тюль занавески. Все в этой комнате было маленькое, тесное, как его теплая пижама, он носил ее, когда еще не располнел. – Что-нибудь случилось? Ты такая бледная.

– Я была у Тамары, – проговорила Женя, снимая пальто.

– Зачем, скажи на милость? – Отец вскочил из-за стола, по-бабьи ударил себя по ляжкам длинными руками. – Что ты у нее забыла? – спросил он с металлом в голосе, холодно. – Ведь сама говорила – «ноги мой там не будет».

– Хотела посмотреть, как она живет.

– Ну и что, посмотрела? Зачем это тебе? – Нет, не пролившийся поток лет, не собственное заскорузлое благополучие не сбили пены с его непроходящей злости. Женя подавленно молчала. – И как живет мамочка? – ехидно поинтересовался Анатолий Алексеевич. Начинался второй акт тяжеленного разговора с родителями.

– Плохо, – вздохнула Женя, – совершенно одна.

Анатолий Алексеевич хмыкнул.

– Так она сама этого хотела.

Женя откинулась за столом, заговорила без проволочек.

– Она мне рассказала много странного.

– Да ну? – спросил уже весело он, не скрывая любопытства.

Открыл дверцу маленького холодильника, извлек оттуда всегдашний сыр, соленые огурцы и бутылку с прыгающими буквами «Коленвал». И стопки оказались под рукой.

– Почему вы не поставите этот звероящик на кухню, у вас и так тесно?

– А они приворовывают, – было понятно, что отец говорит о соседях. – Им всегда есть хочется. Так что же Тамара тебе сообщила?

Они небрежно чокнулись.

– Даже не знаю, как сказать, – замялась Женя.

– А ты говори как есть, тоже мне, реверансы…

– Что у вас с бабушкой были любовные отношения, роман, скажем так.

– Роман? – Анатолий Алексеевич покраснел, в пробоину между зубами сунул пластмассовый мундштук, он теперь пользовался мундштуком. – И ты, дурочка, поверила? Она же на двадцать лет меня старше, даже больше!

Женя опустила глаза, словно сама все это придумала, измыслила.

– Потом, правда, пошла на попятный, ведь доказательств у нее нет, я поняла. Сказала – видела, как вы целовались.

– Какой вздор! Ведь бабушка – мой педагог. И зачем ей понадобилось все это говорить тебе? Ты закусывай, добавил, вкусно хрустя огурцом.

– Не знаю. Это еще не всё, – Темная словесная энергия распирала Женю, требовала выхода. – …Еще, что она косила под сумасшедшую, чтобы не сказать лишнее, не загреметь в КГБ по доносу.

– Ну и ну! – Отец покачал головой и зажег потухшую папиросу. – Семь бочек арестантов!

– А разве тогда не могли забрать, замести? Кто трепал лишнее? Что подруг ее прищучили, замели. Привирает?

– Могли, но это не о ней. Бабушка видела, что она не совсем в порядке, что ум за разум заходит, но вместо того чтобы показать врачам, безудержно ее баловала, как, впрочем, и тебя, да, да.

– Тамара сказала, что у нее была послеродовая депрессия.

– Говорить можно все, язык-то без костей. Бывают такие вещи у женщин, и что из того?

Анатолий Алексеевич, да и Женя не знали, что существует «7Б», медицинский термин, самая легкая неклиническая форма шизофрении, когда человек перманентно нормален. Существует, оказывается, нечто, еще более экзотическое, гемартома, опухоль, незаметно развивающаяся в глубине мозга, но определенно влияющая на поведение человека, на его психику, но обнаружат ее и попробуют лечить только в двадцать первом веке, в продвинутой Японии.

– Бабуля твоя хотела сбыть ее с рук, нашла меня, восемнадцатилетнего, своего ученика.

– Ничего не понимаю! – Женя разозлилась. – Она же хотела вас развести? Для чего она это делала?

– А ты не догадалась? Тамара не оправдала ее надежд, бабушка решила отыграться на тебе. Когда ты родилась, она тебя заграбастала, говорила, что сама будет тебя воспитывать, а ни я, ни Тамара вовсе не нужны. А как она тебя воспитала, мы все видим наглядно – не приспособленной к семейной жизни, к роли жены. Зато читала тебе Гончарова, это в двенадцать лет! Семь бочек арестантов!

– Ну хватит! Уж, какая есть, не какой-нибудь там технолог.

– Ну и дела!

– Как сажа бела! – подхватила Женя.

– Одно тебе скажу, забудь о матушке, слышишь? Это самое разумное, что ты можешь сделать. – Он проводил ее в коридор, отечески похлопал по спине. Женя отстранилась.

– Счастливо! – буркнула и вышла на лестницу.

Хлопушка выстрелила, в душе был липкий, заусенчатый комок. На улице резко похолодало, льдистый воздух прокалывал кожу; на обмякших ногах – несколько шагов до метро, не согрело и метро, хлопушка выстрелила.