Весной 1990 года я хоронила отца. Пришло мало людей, постаревшие линялые сослуживцы, соседи. Когда земля просохла и стало тепло, я поехала с урной (он завещал себя кремировать) на кладбище, чтобы захоронить в могиле его матери. Бледнолицый денек, похожий на выжатое белье, словно приберег свои краски на потом. Рассохшаяся липа в обрамлении зеленых сердечек листьев над небольшой могильной ямкой казалась молодым жизнерадостным деревом. Могильщик, мужик без возраста, в прожженной сбоку панаме, споро закапывал урну с прахом моего отца. Я сидела на краю дощатой скамейки, которую предстояло покрасить. Тут мой взгляд упал на двух совершенно безмолвных собак – как изваяния они лежали в пыльной полости земли и смотрели на меня с укоризной человечьими глазами, от их белесого взгляда становилось не по себе. Я достала из сумки печенье, бросила им. Они к нему не прикоснулись. «Странные какие…» – произнесла я. «Чего ж странные? – Трезвый и потому злой могильщик присел рядом со мной. – Нужно им твое печенье! – Он задымил. – Они ж кладбищенские, с могил кормятся», – добавил мужик и сплюнул. Я вынула из кармана сигареты. Могильщик придвинулся ближе. «Вот, что я тебе скажу, правильно ты сделала, что сожгла его, – он повертел в грубой ладони выписанную квитанцию на урну отца. – Если бы вы, фраера, знали, как они выглядят, родственнички ваши, потом, в землице, ни за что бы не хоронили гробом. – Он снова сплюнул. – Собачки ей не понравились! А ну выметайтесь отсюда!» – Он ударил лопатой о могильный цоколь. Мне совершенно не хотелось его ни о чем расспрашивать. Я быстро расплатилась и, слегка пошатываясь, зашагала по проходу к воротам…

Времена были парадоксальные, абсурдные, похожие на культовый роман «Идиоты». Под вечер я на метро доехала до Арбатской площади, решила прогуляться, развеяться от кладбищенских мыслей.

Старый Арбат, как большой балаган, кишел торговым людом, сонмом вороватых зазывал совсем не ангельского чина, продавцов псевдоантиквариата, сшитых на живую нитку мундиров, всякой дребедени. Асбестовой птицей языческий Арбат парил надо мной. Навстречу мне шествовала дама с бульдожкой на поводке, он был такой уродливый, что уже прекрасный; только смелая пожилая женщина может прогуливаться с такой собакой, сходство, что называется, налицо. Я порой задумывалась об их природе, ведь никто не помнит своих собачьих родителей, отец и мать для них – хозяева, не оттого ли, что сами отчасти начинают считать себя людьми. Та брешь между сном и явью – в ней, как в скважине, поворачивается заскорузлый ключ с отломанной бородкой, не способный ничего открыть. В общем, шумеркамыш.

А ночью мне приснился сон из моего детства. В Большом шла «Аида», как всегда, был аншлаг. На сцену тяжело выходил знаменитый слон Хасан с подвязанным хоботом, дрессировщик вел скользящую, как гондола, пантеру Джильду в наморднике, артисты миманса тащили пыльного сфинкса; золоченая колесница фараона утопала в искусственных цветах лотоса. Весь парадный выход (марш в «Аиде») длился пятнадцать минут.

Зал вставал и рукоплескал, будто в сакральной ложе сидел Сам-с-усам. Ему рассказали про небывалое зрелище, вождь разозлился: «Большой театр – нэ зоопарк. Вон из избы!» При его появлении всем полагалось вставать и стоять, пока он не сядет; покидать свои места разрешалось только после его отбытия.

Нам вменялось в обязанность любить его, несмотря на миллионы, положенные на войне, и миллионы замученных в лагерях. Мальчишку-подростка ставили к стенке за украденные на колхозном поле колоски. Вдовам не на что было кормить сыновей полегших на войне солдат. В четырнадцать лет в бумазейной черной гимнастерочке, стянутой ремнем, вставали мальчишки к станку, а дальше – армия, после армии завод, другого пути им чугунная родина не давала. И мой покойный отец не возмущался: да, пополняли рабочий класс, а что было бы, если бы все на инженеров выучились?

Как Сталин мог так просчитаться с Гитлером, верить в его ненападение? Это загадка, на которую мы не знаем точного ответа.

Судьбой было предназначено так, что через полтора года я оказалась в Иерусалиме. Очевидный факт Божественного присутствия в Вифлееме, на святой брусчатке воды Геннисаретского озера, пронзил меня. Господь колышет землю, как одежду.

Как порой мучает нас, что не сбываются наши молитвы, обращенные к Всевышнему. А кто мы такие? Божьи сороконожки. Митрополит Трифон в благодарственном акафисте «Слава Богу за все», написанном в темные послереволюционные годы, сказал, что сердце человеческое от луча Господнего начинает излучать свет, сравнимый со светом, исходящим от железа в огне.

Иисус просил Отца – отведи от меня чашу сию, он верил в Вечное Пристанище, бессмертную свою душу, но человеческая Его половина страшилась жутчайшей смерти на кресте, крестных мук.

Умиротворяет скромность Гефсиманского сада с серебряным подбоем листьев оливы, где Он давал последнее земное напутствие ученикам. У меня хранится пучок тонких свечей от Гроба Господня, а недалеко от Иерусалима, святого города, меня ждало еще одно чудо из множества, свидание с Мамврийским дубом, живым апокрифом. Подлинные или нет, частицы его размножили, скорее всего, Учитель касался благодатной рукой бугристого ствола. Человек должен узреть его, когда еще при жизни от тела остается только душа, кровоточащая, светоносная. Если бы разгадать уловку очередности, знать порядок, кто, в какой срок должен уйти, чтобы оказаться в звездной ячейке, пролететь космическую дыру крылатой черепахой, узнать верховный выбор, избор. Но это уравнение со многими неизвестными, тайна бытия.

Эпохальное дерево должно было простоять еще более двадцати лет, чтобы уже в двадцать первом веке превратиться в волшебно-монументальный распадающийся храм.

И останется отросток, веточка.

Ребенок кувыркается в утробе, как первый дельфин в Первоокеане, но где находится его душа? Может быть, она странствует по идентичным параллельным мирам, похожим на пенал с цветными карандашами? Она видит растопыренное кубическое солнце с четырьмя лапами, похожее на зверя. Как передвигаться в этих мирах и не испугаться? Остаться в одном из них или только погостить? И дитя возвращается назад, чтобы воплотить в земной жизни замысел, заключенный в нем.