В Союзе художников продажу туалетной бумаги приурочивали к какому-нибудь событию, например, к итоговому декабрьскому собранию. В вестибюле, за столиком, под которым громоздились картонки с бумагой, сидела сотрудница, художники, краснея, предъявляли билет, который тут же записывался в ведомость, чтобы не вздумали получить белые рулончики на бис. Три штуки в одни руки, их стыдливо прятали в сумки и дипломаты. «Вот так, – с ухмылкой подумала Женя, – в космос летаем, а бумага для сокровенной нужды из-под стола». Ей, не члену Союза, ничего не полагалось, она заглянула сюда, как и остальные, увидеться, перекинуться парой слов со знакомыми – где как не на собрании, чтобы потом в зале, спокойно позевывая, слушать, кто получил мастерские и квартиры в уходящем году, кто намечен получить в следующем, сколько выставок прошло, персональных и коллективных, кто отмечает юбилей.

Женя удобно устроилась в кресле недалеко от прохода. К микрофону вразвалочку подошел грузный Ярцев, член бюро, в неуклюже сидевшем на нем пиджаке, в повседневном обиходе он неизменно носил свитер, в красной грубой руке скульптор держал машинописный листок.

– Друзья, зычно проговорил Ярцев, – перед тем как начнется собрание, я хочу огласить список наших товарищей, коллег, покинувших нас в этом году… – «Сделавших ноги за кордон», – мысленно улыбнулась Женя, но меньше чем через пять минут ее лицо окаменело. – Из наших рядов ушли, – оглашались фамилии… – Кетов Константин Сергеевич, – индифферентно произнес он и продолжил перечень ушедших в иной мир.

– Костя? – вырвалось у Жени, может, ослышалась, она не верила своим ушам.

– Да, Константин Сергеевич, месяц назад, – вздохнул чистенький старичок, сидевший рядом, тоже график. – Сердечко не выдержало, второй инфаркт.

Женя, белая, как метель, вскочила с места, ей не пришлось пробираться мимо скорбно-скучающих лиц, ее стул был крайним, у прохода. Значит, это случилось недавно, а она не знала. В фойе нельзя было курить, смахивая с глаз наступавшие слезы, она сбежала по ступенькам вниз в подвал, в кафе. «Кости нет! Его нет!» – тикала в душе адская машина. Она рухнула на свободный стул, потом встрепенулась, вихляя всем телом, подлетела к буфетной стойке.

– Что с вами, Евгения Анатольевна? – участливо спросила знавшая ее буфетчица. – На вас прямо лица нет…

Женя взяла рюмку коньяка, отошла к столику, где собачьим хвостом болталась на спинке сумочка, залпом выпила, жгучая боль не утихала, она обхватила голову руками. Ей ведь так хотелось закурить, но и это желание прошло, растаяло в водопаде горя. Она опять подошла к стойке, заказала еще рюмку, чашку кофе, впилась зубами в горячий кусочек сахара.

– Да что с вами, Женечка? Скажите! – не унималась буфетчица.

Декорации сменились как в дурном сне. К Жене подсел Жора Ковунов, ее журнальный автор, худощавый хлыщ с косой женской челкой, она не заметила, как удивленно, недобро он наблюдал за ней из-за соседнего столика.

– Что с тобой, подруга? – фамильярно спросил он, закуривая. – Могла бы и мне взять. Так в чем дело? Хлещешь себе в одиночестве.

– Константин Кетов умер… я только узнала, – дрожащими пальцами она вытащила из пачки сигарету.

– А-а, – понимающе протянул Жора, что-то припоминая, – я слышал, у вас…

– Заткнись, – грубо оборвала его треп Женя.

– А чего молчать-то? – обиделся он. – Константин Сергеевич знатной смертью умер, как Рафаэль. На Зинаиде Сократовне, такая габаритная дама.

– Перестань чушь болтать! – Женя вышла из себя.

– Какая чушь? За что купил, за то и продаю, – будто не слышал вертлявый Жора, скабрезно улыбаясь. – Чего ради выставки во Франции не сделаешь, она бы ему устроила.

Женя плеснула коньяком в его ослиную рожу.

– Склочник! Мерзавец! Марать покойного!..

– Ты чего, мать? Чего взъярилась? – Крепкая янтарная жидкость обожгла, он, вытирая платком полуослепшие глаза, бормотал: – Ну прости, если лишнего наговорил.

Женя поднялась и вышла из кафе. Машинально приняла у гардеробщика пальто, забыв сунуть на чай. В вестибюле было почти пусто, все кучковались на собрании. «Вот гад! Хорошо я его отделала, – подумала, когда за ней захлопнулась массивная дверь. – Какой завистник! А ведь не художник, так, шантрапа, всего понемногу. За что он? Я всегда его подкармливала». Но другая глобальная явь, жесткая правда смыла гадостное, жалкое происшествие в подвале… «Не надо было на Жорку… Подведена черта. Кости больше нет. Не будет больше ноющей обжигающей боли в затянувшемся сердце, многолетней, на время затихающей. Не будет мимолетных встреч на ходу, не будет ничего, только маленькая бездна, сквозящая, покрытая снопом листьев», – думала Женя, добираясь к себе, в Борисово. Она не станет разузнавать, на каком он кладбище, не станет приходить на могилу, не потому, что не хочет встречаться с Костиной женой, не потому. Когда-нибудь забудется, иначе не может быть.

Но отчего, прошло столько времени, думала Женя – и нет? Но почему, подумала она уже дома, в ванной, будто с косметикой можно смыть жуткую новость, новость, которую она сегодня узнала, наверно, последнюю о нем. Вспоминаются такие сквозящие мелочи из их прошлого быта: как Костя набирал в горсть воду, когда чистил зубы, – лагерная привычка, перешедшая к ней и закрепившаяся; как он мелкими глотками пил вино из бокала, ополовинивая его, как обламывал фильтр у сигареты. Вот и обломался, облом вышел с жизнью; теперь ее безмерная любовь ляжет рядком в его могилу. Что-то мистическое было в этой встрече на тропинке, где никто не сказал ни слова, просто, прошли один мимо другого.

– Да, конечно, пятьдесят четыре года это очень мало, – сочувствовала ей чуткая Софья, – я его мало знала, он был нелегкий человек. А давай, Женя, мы выдадим тебя замуж, – старалась она сменить тему.

– Я уже была, – отчужденно произнесла Женя.

– Ну и что? Попытка не пытка.

– Еще какая пытка, – возразила она, – когда дефицит любви.

А через два денька, в ее кабинет, Софьиного зама, заглянул Ковунов.

– Женя, простите меня, – начал он «на вы» уже с порога. – Ты так больше не будешь, да?

Она поднялась со стула.

– Вон отсюда! Слышишь? И не таскай свои статейки. Вон, я сказала.

– Но, но… – робко запростестовал Жора.

– Что «но»? – перебила Женя. – Для нас не велика потеря… такой автор. – Она наступала на него, и Жора не стал ждать, когда его вытолкают за дверь.

Долгими зимними вечерами Женя сидела в своей комнате, не прикасаясь к клавишам машинки, не слушая музыку из проигрывателя, сидела, как перед закрытым лифтом. За окном, в квадрате бытия, бесилась снежная крупа. Женя сплющивала себя, воображение отступало, и она не представляла, не видела, как снег заметает безвестную ей Костину могилу. «Нет, – твердо решила, – она не придет туда с цветочками не из-за жены, просто эта могильная яма может затянуть ее фантомом, призраком, погрузить туда, откуда она не выберется».

А потом Жене приснился сон. Они гуляли с Костей, бродили по Умбрии, по итальянским холмам, чем-то напоминающим Ужгород, – уже не молодые, теперешние; мягкий ветерок шевелил его седые волосы над залысинами, на нем были синяя ультрамариновая рубашка и просторные брюки. «Вот здесь, – он наклонился к земле и протянул Жене стебелек с полосатыми листиками, – здесь Данте спустился по подземной лестнице, в туннель». – «Откуда ты знаешь?» – Женя испугалась, она увидела заросшую травой плиту, люк. – «По наитию, – улыбнулся Константин, – внутренний голос подсказал. Ну не куксись, – он нежно, крепко обнял ее, – мы же с тобой туда не пойдем, туда нельзя без провожатого. Перестань плакать. – И тут он загадочно сказал: – Пятна на солнце исчезнут нескоро, и Малый ледник не наступит еще лет триста. Посмотри на меня, у нас же все хорошо, и мы будем вместе…» Женя содрогнулась и залилась слезами, потом ей показалось, что она заплакала еще во сне. Так плачут совсем молодые девушки, разобиженные взрослыми, поливают слезами булыжник обиды, когда старшие гладят по голове, говорят добрые, беспомощные слова, из которых ничего не вырастает. И вырасти уже не сможет. Но что означали его странные слова о пятнах на солнце и новом леднике? Как мог он об этом знать? Или из той страны, из того мира, где он сейчас находится, виднее, открывается новое зрение?