Зачем Бог устроил эту встречу на тропинке в роще? Чтобы подсказать ей: Костя безвозвратно ушел в прошлое, опомнись! Нельзя обо всем спрашивать у Бога.
Родная берлога больше не грела. Она металась, из комнаты в кухню и обратно в комнату, что-то в ней сломалось, страшно сломалось. Что здесь хорошего, в ее квартире? Типовая скучная мебель, надоевшая машинка на столе… От всего веет гнусным покоем одиночества, даже от любимых книг и альбомов. Она пробовала открывать балконную дверь – тщетно. Плохонькая лоджия с цементным полом, там раскладушка, на которой никто не спит. За окном кособокие, никому не нужные яблони торчат, как вешалки, через год-другой, из-за бурного строительства, эти деревца с горьковатыми яблоками скукожатся, совсем одичают, то же и пруды, если их не почистят, – заболотятся, покроются тиной. Какие уж там лилии? Лилии растут в чистой воде. А эта развалюха – Царицынский дворец? Да в нем можно утонуть и не вынырнуть, загаженный птичьим пометом и человеческим дерьмом, подойти противно. Подает зычный голос ночная колбасная электричка, будто знает, как надо жить! И как можно существовать отдельно от людей, от времени в своем убогом наутилусе, среди паутины, цепких дней, похожих на битый кирпич? Людской поток, рабочий класс, в восемь утра спешащий на ЗИЛ, испитые серые лица у тридцатилетних ребят, им ничего не светит, у них уже семьи, встали к станку после армии, потому – такие злые, стиснутые рты… Пасха в Коломенском – это же чудовищно, храм в оцеплении ментов, только старух пускают, шантрапа из ремеслух перед храмом орет, матерится, кидает пустые бутылки или затаилась в кустах: вдруг попадется молодой поп в рясе или дьякон, то-то будет потеха, уж они ему накостыляют. Заметят – заберут в участок, для проформы, а там даже не оштрафуют, только пожурят. Бабки в платочках, старухи-прихожанки, это благодаря их деревенскому бесстрашию выжила матушка-церковь в лихолетье, они простодушно радуются, что прожили еще год, радуются со своими куличиками и такой советской Пасхе – в окружении ментов. Нет, Коломенский храм семнадцатого века – не белый остров, выступающий среди деревянного зодчества, а неотторжимая часть современного паскудства. Женя не заметила, как у нее улетучилось желание креститься. Пойдет в храм к молодому священнику, отцу Борису, приветливому очкарику, похожему на инженера, скажет, повинится, что еще не чувствует себя готовой, потому что не научилась прощать или не подыскала крестных родителей. Он поймет, не осудит.
…Князья, княгини и княжичи – парчовые кафтаны и тяжелые платья, бармы с драгоценными каменьями и кокошники, а вокруг храма – простой люд, ему было дозволено молиться в подворье; многолетние деревья, шумящие на разные голоса, словно сами были певчими, торжественный и нежный хор, сливающийся с колоколами, отлитыми в любви и вере, ради которой и живота своего, земной жизни не жалко. Это Лето Господне, в котором рождались, росли и старились люди, не растаяло, не угасло, несмотря ни на что, а лишь растворилось в дымке небесной, чтобы остаться с народом, отчаянным, кающимся, способным на самое высокое и низкое – вечным.
В этот пасмурный день осени Женя засобиралась в Коломенское, до службы она хотела полюбоваться деревянными часовенками и скульптурами, которые начали свозить туда из северных деревень, но стал накрапывать дождь, и она поспешила, взбежала по старинной витой лестнице; из-за нее уникальная церковь с чудом уцелевшими образами казалась белой балюстрадой, приподнятой над сермяжной землей.
Служба еще не началась, дьячок с аналоя читал псалтирь, на хорах изготовились певчие. Потихоньку прибывавшие люди крестились, зажигали свечи, и тут она увидела подле образа Богородицы сутулую женщину в черном одеянии… И если бы не до боли знакомый голос, ее, конечно бы, не признала в почти старухе. Она зло отчитывала молодую белокурую женщину, что та неправильно ставит свечу – сначала надо затушить и вытащить огарок, а потом уже ставить свою.
– Ходят, ходят, – бормотала она, а ничего не умеют.
Женя присмотрелась и содрогнулась. «Но как это может быть она – горбатенькая, высохшая, как саксаул, со щеками, изборожденными морщинами. Лера! Неужто? Искусственная мать, сколько детей она родила и продала заказчикам, чтоб никогда больше их не увидеть? Как будто у нее безнадежный рак в последней стадии. Неужели тяжелые наркотики могут так состарить и обезобразить? Откуда она здесь? Может, поменяла квартиру, оказалась на окраине и вот приживалка в храме».
Женя, подумав только минуту, не стала подходить к Лере: ее охватил суеверный ужас, не потому, что подобное могло случиться и с ней, от этого, с «клешнями», никто не застрахован, она просто боялась, о чем она будет говорить с Лерой, вернее, с той, что была Лерой? Из ее горла может вырваться сиплый злой крик недорезанной птицы, от которого мороз по коже. Пустится ли в объяснения, какая разница? Надо остаться незамеченной, скорее уйти; гремучая смесь жалости и чего-то невозможного, несусветного, почти нечеловеческого охватила ее. И с отцом Борисом она не захотела, не смогла говорить о крещении. То, что клокотало в душе, должно было вырваться наружу, но она не могла рассказать о Лере, о ее жутком прошлом, может быть, лишить ее последних грошей, прибежища, подтолкнуть к ней смерть. Пошатываясь, она спустилась по белым ступеням, боясь прийти сюда снова, чтобы ненароком не встретиться с ней. А что в копилке у нее самой? Сомнительное благополучие, полуустроенность, зябкое одиночество, легкие, которые, как шагреневая кожа, сморщиваются день ото дня, еще не прокуренные до дыр? Надо уметь прощать!
Вот Костя… у которого всё получилось. Сердце затрепетало, как будто не было грудной клетки. Вспомнилась большая сумрачная комната в карельской березе, как прилетала голубица и клевала с его крупной ладони, а ей он даже мякиша пожалел. Теперь, когда осень опутает холодным коконом, привнесет темноту в новый блочный дом и она уляжется на тахту, чтобы пропасть, заснуть, из выключенного торшера вылетит светящийся кружок, каемка из тусклого света или маленькие полузаблудшие хранители – она никогда этого не знала, а зачем знать?
Звякнуло что-то за ее спиной, как упавшая на асфальт монета, сразу орлом и решкой, хотя такого не бывает. «Давай выдадим тебя замуж», – осторожно настаивала чуткая Софья Петровна Женя только мотала головой, пожимала плечами, разве она – против? Но жизнь не задавалась, и ничего тут не поделаешь.