Когда на следующее лето в редакции Жене предложили путевку на десять дней в Дом художника на Сенеже, она согласилась лишь ради перемены обстановки. Женя много читала и слышала о Сенеже, и вот уже она катит в автобусной колымаге по шоссейке вдоль озера; его гладь рябит холмиками махровых волн, из глубины непролазных монументальных кустов, в тонкий хрустальный воздух озера влетают стаи диких уток, приглушенно кричащих озерных чаек, и у нее перед глазами проплывают картины княжеской охоты – окровавленные комки перьев, обагряющие стеклянную зыбь, молодой кабанчик с дыркой в мохнатом лбу, судорожно перебирающий копытцами. Как быстро уходит в утробу земли приглушенная музыка смерти, вырывая ямки нотных знаков, покрываясь коростой мха, лиственной мелочи, сгнивших желудей, где обитают разные мелкие твари.

Как страшно, бесприютно бывает здесь в грозу, думалось ей, столетний дуб зычным громыхающим басом короля Лира проклинает побелевших от молний молодых равнодушных дочерей.

И вот уже на нее надвигается полудикий парк (у деревьев грустные человеческие лица) с притаившимся в глубине белым корпусом. Ветхие его колонны, похоже, не так давно были снесены, стены в серых, небрежно залатанных рытвинах.

Было время обеда, и проголодавшаяся с дороги Женя поспешила в просторную столовую, украшенную картинами созидавших здесь мастеров и подмастерьев. У самого прохода, почти в центре зала, за накрытым свежей скатертью круглым столом, сидел Константин Сергеевич Кетов, рядом с костлявым художником, в смятой панаме. Константин Сергеевич несколько раздобрел, в волнистых седеющих волосах появилась прогалина, он был в полурасстегнутой хлопковой рубашке, слегка влажной от пота. «Ничего удивительного, что он здесь». Правда, от обворожительной улыбки, покорившей ее когда-то, – деланая приветливость. Женя присела на свободный стул, поздоровалась. Костя поднял от тарелки глаза в толстых стеклах.

– Ты прямо с автобуса? – задал лишний вопрос, на полу у ног Жени стояла дорожная сумка. – Ты впервые здесь? – спросил неловко. Женя кивнула. – Прочитал твой очерк, об этом с Сахалина, да? Рисующем на коже одно и то же загадочное лицо. Ярко, выразительно, тебе надо серьезно этим заняться.

– Да? – неуверенно спросила она, «да, наверное, сейчас пора, когда выплаканы все слезы – как она когда-то рвалась с Костей на Сенеж, ревновала его к Люде, они даже поссорились». Но слова Кости обрадовали ее, и чтобы что-то сказать, выпалила: – Я теперь живу не на Пятницкой, купила квартиру…

Она вспомнила, Костя женился на врачихе, вытащившей его из инфаркта, и тоже уже не живет в доме с облупившимся львом. Наверное, купили кооператив, ну и что из этого?

– Я знаю, – сказал Константин.

«Значит, он интересовался моей жизнью?» Повисла пауза. Костя выжидательно смотрел на нее, и она поняла: ей нельзя, не стоит оставаться за этим столом, присоединяться к нему, он боится разговоров – узнает жена, кем была Женя ему десять, нет, двенадцать лет назад…

– Приятно было повидаться, – сказала она деревянным голосом, чуть не забыла сумку, стоявшую на полу, подхватила и направилась в глубь зала, к высокому стрельчатому окну.

Костя, разумеется, не удерживал ее, но она обернулась и заметила, как он пристально, с нескрываемым интересом провожает ее взглядом. «Что же, – подумала она вопреки всему раскладу, – можно дружить, говорить об искусстве, мало ли о чем? А потом он пригласит тебя в гости», – зло одернула она себя, и рана, затянувшаяся коркой лет, остро заныла.

Костя жил не в одном из коттеджей, как она, а в главном корпусе, и на закате Женя прогуливалась по липовой аллее, под его окнами – может, заметит и выйдет? Не заметил и не вышел. Наверное, работает, чиркает заточенным карандашиком, успокаивала она себя, хотя знала, что он работает только при дневном свете. И началось нечто невообразимое, чего она не могла ожидать, почти ежедневно они встречались в едальне, за шведским столом, и Константин, накладывая на тарелку разные соленья, картошечку из подсобного хозяйства, неизменно говорил: «Приятного аппетита!» Как попка-дурак! Она тоже холодно желала ему аппетита, это было невыносимо, убого и даже пошло. «Вот он, ее рыцарь без страха и упрека! До чего же трясется за семейное благополучие, за свой поздний брак – чтоб без сучка без задоринки. И это все, и больше ничего. Противно».

Как-то под вечер Женя с соседями по столу, пожилой уже парой из Ленинграда, они с улыбкой говорили, что чувствуют себя моложе в обществе Жени, решили на ужин не ходить, устроили на лужайке маленький пикник. В казенные стаканы наливалась мадера, на салфетке были разложены бутерброды с резаным яйцом и сыром, карамель в пестрых фантиках. Питерские художники – седенькая стриженая женщина и ее супруг – оба курили, и это создавало добавочный уют под раскидистой сосной. Они, перебивая друг друга, как школьники, рассказывали про свой приют на берегу залива, в Репино.

– Вам, Женя, надо там побывать, мы оставим наш адрес…

Женя замерла с вином в руке, по дорожке в корпус шествовал Костя с высокой худощавой брюнеткой, он бережно держал ее под руку, сам нес дамскую сумку. Словно пламенеющий закат бросил жар на лицо Жени.

«Так вот какая она, Костина супружница, ни кожи ни рожи, невзрачная, несмотря на стройность. Она, Женька, куда лучше, привлекательнее». Как же сильно она почувствовала свою неудачливость по жизни.

– Что с вами, ангел мой? – участливо спросила седенькая художница. – Вы переменились в лице, вам нехорошо? Прилягте на травку, земля теплая.

Женя слышала и словно не понимала ее участливых слов.

– Всё в порядке, мне хорошо. «Уж так хорошо, лучше не бывает».

Костя с женой прошли на некотором отдалении от них, ее симпатичные знакомые вряд ли что поняли. Ее бил озноб.

– Вас продуло, где вы простудились, дорогая? Такая жара. Нате, выпейте, полегчает. – Но Женя пригубила и поставила стакан, вино колом стояло у нее в горле.

– Я пожалуй пойду, полежу.

– Но без вас мы не останемся, – засобирались супруги и, поддерживая ее, направились к коттеджу. Женя не пошла на ужин, попросила ее не беспокоить. Ночью ее обступали какие-то полуфантастические животные – морда тигра, а хвост – кабанья закорючка, но это, как она поняла недремлющим полушарием мозга, были не звери, а странные предзнаменования – дни и месяцы.

Через пару дней она гуляла в рощице, окаймлявшей усадьбу. Неслышно пел прохладный ветер. Костя шел ей навстречу по тропинке, на которой нельзя было разминуться. Он шел, покуривая, крупный мужчина в голубой рубашке и легких брюках, словно врезанный осколок неба в этот воздух. Они столкнулись нос к носу, герои любовного события случившегося с ними двенадцать лет назад; он посмотрел на Женю без каких-либо эмоций, она не заметила, кивнул ли, и тоже прошла, не замедлив шага. Костя не воспользовался единственной возможностью, ниспосланной судьбой, поговорить с глазу на глаз, чтобы никто не мешал. Получается, она для него не существует, и уже давно. А может, он все-таки ее боится, какой-нибудь выходки, которая навредит ему, благополучному, состоявшемуся человеку?

Нет, она не может этого вынести, приоткрытая дверь захлопнулась. Полно, приоткрытая ли? Скорее, в ее воображении. Женя не могла больше здесь оставаться, дотявать постылые три дня. Эта безмолвная встреча добила ее сильнее, чем ежедневное «приятного аппетита». Она собрала легкие пожитки, закрыла свою комнатку, так и не согретую ее теплом. Не сообщила дежурной о скоропалительном отъезде, жаль, не простилась с симпатичными ленинградцами, что они подумают? А пусть, ей все равно, мало ли на свете милых людей? «Надо уметь прощать», – твердил ей внутренний голос, Женя надумала креститься в Коломенском храме, не потому, что входило в моду крещение во взрослом возрасте, захотела, и всё.

Автобуса не пришлось долго ждать, она ехала – опять вдоль озера, в котором только раз искупалась, а над вспученной, взъерошенной водой летели тучи, как стая черных аистов. «Сейчас приеду домой, дома и стены греют, жила бы там, поживала», – успокаивала она себя.