Нет, она не могла оставаться в этом коммунальном гадюшнике, съевшем ее молодость, не оставившем ну никаких хороших воспоминаний. Она уедет отсюда, чего бы это ей не стоило, с первого этажа, где под окнами по вечерам бузят пьяницы, а днем галдят на лавочке необъятные тетки. Женя подсчитала свои накопления на сберкнижке, она не была транжирой, кое-что удалось отложить за эти ее трудовые годы, недостающее одолжила у так благоволившей к ней Софье Петровне. Получилось три тысячи, на первый взнос хватало. Она понимала, что на кооперативное жилье в пределах Садового кольца она не наберет, значит, надо покупать в каком-нибудь зеленом месте, на окраине Москвы. И она остановилась на Борисовских прудах. Когда поехала смотреть сияющий белизной блочный новострой, привлекло, понравилось все: похожая на серебряное блюдо гладь прудов с разрушенной плотинкой, густые заросли ивняка прямо под окнами, поле с высокой травой и дикими яблонями; она, конечно, не подозревала, что это и есть страшный, зловещий пустырь, другим краем уходящий, упирающийся в район проживания ее отца, зверь-пустырь около Каширки, окаймленный промзоной, перевернувший, переколдобивший ее всю, явивший жуткие картины ее жизни, где она сейчас брела на ощупь, из последних сил.
Зимой буду здесь на лыжах кататься, и Царицино с его архаическими развалинами недалеко – беззаботно подумала она тогда, здесь начнется, очнется моя новая жизнь. А что до метро надо добираться пешком – не беда, она молодая, потом пустят какой-нибудь транспорт. Она наведалась в патриархальную деревеньку Братеево, мало напоминавшую подмосковные села, ее встретили приветливым мычанием коровы, все пегие, с большим выменем, – «куплю бидончик, буду ходить сюда за молоком». Так перелопаченная, впитанная душой темная замоскворецкая брага, то ли сукровица, то ли что-то и похуже, орущее из каждой щели костоломное бытие, готово было преобразиться в животворную, бело-прозрачную жидкость, чистейшую на земле; переливающиеся тусклым золотом шелковые метелки высоких трав, способные смести и стряхнуть густой налет возобладавшей копоти.
Сборы были легкомысленно недолгими, она хотела оставить в темной лазейке, в доме на Озерках, всю эту бессмысленную, рассыпанную по годам труху, пусть Тамара распорядится, то-то у нее будет радости, что горемычная дочка наконец свалила, уехала. Злая обида на мать укоренилась в ней, она послала Тамаре в Болшево короткое письмо с просьбой приехать, объясню всё, когда увидимся, – подумала. Тамара не ответила и не приехала, пришлось отправить телеграмму: «я выписалась», поправила на «выписываюсь», а то решит, что дочь выкинула финт, еще передумает, кто же бросается жилплощадью в центре Москвы?
Тамара явилась с пучком, завитым щипцами, в разношенных босоножках, в казакине поверх узорчатого платья.
– Садись, – Женя начала без обиняков. – На днях я уезжаю в новую квартиру, всё, что здесь, оставляю тебе. Довольна? Две комнаты.
Похоже, Тамара не расслышала, так безмерно было ее удивление.
– Что, Димины родители дали деньги? – спросила она севшим голосом.
– Нет, мы расстались.
– Ты не создана для семьи, – пробормотала Тамара.
– Квартиру приобрела я сама, кооператив.
Тамара даже присвистнула от удивления:
– Отчего же ты такая богатая?
– Я не богатая. Откладывала часть зарплаты плюс гонорары. – Женя спохватилась: – Какое тебе дело? Я позвала сказать, что я ничего не забыла и не забуду, что было у нас. Димка – последняя капля. Я не хочу тебя больше видеть никогда! – встрепенулся ее голос. – И прошу не разыскивать меня. Ты поняла?
– А как же, как же, – начала было Тамара, – ведь я уже пенсионерка.
– Но вот с таким аппетитом, – не выдержала Женя, она хотела не касаться этого, – на молодых мужиков.
– Но кто же меня похоронит? – плаксиво завела Тамара.
– А это твои проблемы, не надо было подкладывать свинью дочери, единственной дочери, – она мысленно обругала себя за ненужный пафос. – Ну вот, я все сказала, – закончила жестче, чем собиралась. – Чего тянуть волынку?
– Но обожди, не так сразу, все это свалилось мне на голову…
– Чего ты еще хочешь от меня? Слезами ничего не поправишь.
– Но ты – совсем безжалостная, нетерпимая, это у тебя от отца, от Толи. – Похоже, она хотела еще что-то добавить, но махнула рукой и попятилась к двери со своим ридикюлем.
Женя слышала, как на кухне Тамару, совсем раскисшую, увещевала Клавдия.
– Что, так и сказала – не похоронит? – Женя, ведь она этого не говорила, удержалась и не появилась. – Расплевалась ты наконец с Женькой, Александровна, кому нужна такая дочь? Ну чего куксишься? Тебе же две комнаты достались, я бы плясала на твоем месте…
Никаких танцев не случилось. Через три дня после тяжелого разговора заказанный Женей полупустой фургон затормозил около ее нового жилья с видом на Борисовские пруды. Она стояла посреди квартиры, среди немногочисленной привезенной утвари, смотрела на голые стены, обклеенные сероватыми обоями, и сердце заходилось от радости. Не халупа, впервые в жизни нормальная квартира! Она прижалась горячей щекой к стенке и впервые с детских лет заплакала от радости. Здесь, у окна, она поставит письменный стол, водрузит на него пишущую машинку, в ящики положит бумаги… Она прошла в ванную, потом на кухню, потом снова вернулась в маленькую кафельную обитель, открыла поочередно краны, горячий, потом холодный, забавлялась, как ребенок, вспомнила, как бабушка лишила ее самого необходимого, ведь она тогда подрастала, обрекла на еженедельный поход в баню, и все из-за отдельной жировки, чтобы не зависеть от Тамары, а Тамара, даже отсутствуя, нависала над ними своей тенью, как затаившийся вулкан.
Нет, Женя пока нисколько не жалела, – ей еще не приходилось плестись от метро морозной ночью, – о том, что Москва, ее центр, осталась далеко, с пропитанными копотью, бензином стенами домов, сиротством кособоких дворов. Ей не вспоминались маковки церквей, старый Арбат с завитушками домов. Ведьмин молот детства как будто приподнялся, тяжелая рукоять надломилась, и больше он не опустится.
Женя взяла в месткоме ссуду, купила самое необходимое – тахту, новое постельное белье, журнальный столик, кое-что на кухню, достала прибалтийский торшер. Бирюк-фотограф из редакции уступил ей очередь на простенькую стенку. В прихожей был большой встроенный шкаф, в него уместились ее несколько платьев и юбок, обувь, новая синтетическая шуба. Устроившись, Женя пригласила отца, поставила на журнальный стол шампанское. Он его осторожно отодвинул:
– Ты же знаешь, дочь моя, я пью водку, и достал бутылку. Он стал чаще и больше пить, но кто тогда не пил, в начале семидесятых? Бегло оглядев обстановку в комнате, он знал и про ее разрыв с Димкой, и про неудавшиеся Тамарины шуры-муры, и про ее поход к Диминым родителям, опрокидывал рюмку за рюмкой, закусывая бутербродами с кетой и потихоньку пьянея, витийствовал в клубах «Беломора»:
– А что тебя так изумило, дочь моя, ты разве не знаешь свою мамочку, для нее нет морали, она способна на любую гадость. Что вы расстались – всё к лучшему, жить с завхозом, притворяющимся актером, это для тебя мезальянс, но я понимаю его родителей: кто же захочет иметь внуков от такой, – он не мог спьяну подыскать слово, – какой она тебя описала, ведь матушка тебя оклеветала, так? И не вздумай ей простить, сама нарвалась, – он привычно хлопнул ребром ладони по столу.
Женя и не собиралась. «А вы с Любовью разве хотели моих внуков?» Понимая, что перебрал, Анатолий Алексеевич засобирался домой и, прощаясь, разлаписто обнял ее:
– Ты молодец, Женька, что не растранжирила деньги, поступила с умом, обзавелась своим жильем, – он вздохнул: – не подумай, что мне это не особо радостно, – в общем, ты молодец, взялась за ум, теперь зови гостей, другое дело.
Неизвестно, на что намекал Анатолий Алексеевич, – на новоселье Женя пригласила только сослуживцев, всю редакцию, включая машинисток. Ей подарили старинную люстру, купленную в складчину в антикварном, мужчины тут же, не откладывая на потом, ввинтили ее в низкий потолок. Голубовато-желтый свет из чьей-то былой жизни озарил комнату. Потом слушали пластинки Жоржа Брассенса, Эдит Пиаф, даже пробовали танцевать под заграничный блюз. Когда все поели и выпили, деликатно пожелав Жене успехов и перемен в личной жизни, машинистки сноровисто убрали со стола, помыли посуду. Вечер явно удался.
Женя полюбила уходить среди высоких трав туда, где на темной таинственной глади замерли водяные лилии, любила собирать цветы на тонких стеблях, тянущихся в небесную голубизну. В каждом зеленовато-перламутровом жуке жило, шевелилось маленькое солнце, а бессонный механизм Земли, двигающий своими колесиками, казалось, замер в этой цветочно-травяной мистерии. Среди медового царства слева белела колоколенка Коломенской церкви, ее крестик словно прильнул к низкому облаку.
Получалось так, что в жизни действительно все наладится. Но время явно медлило с переменами, сбилось с толку, будто у нее впереди было еще лет восемьдесят-сто, а на самом деле – половина от восьмидесяти. Время медлило с переменами, давая ей понять, что они лишь иллюзорно могут быть связаны с новыми стенами и обстановкой, с портретом молодого Пастернака в темной рамке, с рыженькой машинкой «Колибри», водруженной на письменный стол. Пружина перемен в чем-то другом, только в чем? Если бы знать. И чтобы не оступиться вновь и вновь, раня ноги о старые грабли, надо просто привыкнуть к новой яви (дом был заселен лишь наполовину, и по вечерам она себя ощущала единственным пассажиром большого безлюдного корабля), совсем неплохой действительности, окунающей в весеннюю купель, ударяющей о стекло снежными подушечками веток фруктовых деревьев, разрастающихся, несмотря на положенный им срок взросления. Во время созревания весны они обнимали ее зелеными петлями ветвей, с живыми солнечными родинками, звали в свою возникающую тень, скрепляя нерасторжимые узы привыкания. Эта тихая скрипичная музыка привычки заглушила черные литавры ее прошлого, и она знала, уже никогда не будет там ее души, эта созерцательная музыка Борисовских прудов привязывала множеством тонких ниточек, не обещала разлуки.